Помни о смерти

Тема в разделе 'Тема смерти', создана пользователем Эриль, 19 авг 2019.

  1. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    38-летний Корней Чуковский о посещении первого советского крематория:

    3 января 1921 года.
    Раскрыть Спойлер

    Вчера черт меня дернул к Белицким. Там я познакомился с черноволосой и тощей Спесивцевой, балериной – нынешней женой Каплуна. Был Борис Каплун – в желтых сапогах, – очень милый. Он бренчал на пьянино, скучал и жаждал развлечений. – Не поехать ли в крематорий? – сказал он, как прежде говорили: «Не поехать ли к “Кюба” или в “Виллу Родэ”?» – А покойники есть? – спросил кто-то. – Сейчас узнаю. – Созвонились с крематорием, и оказалось, что, на наше счастье, есть девять покойников. – Едем! – крикнул Каплун.
    <…>
    Каплун ехал туда, как в театр, и с аппетитом стал водить нас по этим исковерканным залам, имеющим довольно сифилитический вид. И все кругом вообще сифилитическое: мрачные, каторжные лица с выражением застарелой зубной боли мрачно цепенеют у стен.
    <…>
    Но для развлечения гроб приволокли раньше времени. В гробу лежал коричневый, как индус, хорошенький юноша красноармеец, с обнаженными зубами, как будто смеющийся, с распоротым животом, по фамилии Грачев. (Перед этим мы смотрели на какую-то умершую старушку – прикрытую кисеей – синюю, как синие чернила.) Долго и канительно возились сифилитики с газом. Наконец, молодой строитель печи крикнул: – Накладывай! – похоронщики в белых балахонах схватились за огромные железные щипцы, висящие с потолка на цепи, и, неуклюже ворочая ими и чуть не съездив по физиономиям всех присутствующих, возложили на них вихляющийся гроб и сунули в печь, разобрав предварительно кирпичи у заслонки. Смеющийся Грачев очутился в огне. Сквозь отверстие было видно, как горит его гроб – медленно (печь совсем холодная), как весело и гостеприимно встретило его пламя. Пустили газу – и дело пошло еще веселее. Комиссар был вполне доволен: особенно понравилось всем, что из гроба вдруг высунулась рука мертвеца и поднялась вверх – «Рука! рука! смотрите, рука!» – потом сжигаемый весь почернел, из индуса сделался негром, и из его глаз поднялись хорошенькие голубые огоньки. «Горит мозг!» – сказал архитектор. Рабочие толпились вокруг. Мы по очереди заглядывали в щелочку и с аппетитом говорили друг другу: «раскололся череп», «загорелись легкие», вежливо уступая дамам первое место. Гуляя по окрестным комнатам, я со Спесивцевой незадолго до того нашел в углу… свалку человеческих костей. Такими костями набито несколько запасных гробов, но гробов недостаточно, и кости валяются вокруг. Я поднял одну из них рассыпчатую и написал ею на печной дверце: Б. К. (Борис Каплун). Зачем я это сделал, не знаю, поддался общему отношению к покойникам. Потом это огорчило меня; кругом говорили о том, что урн еще нету, а есть ящики, сделанные из листового железа («из старых вывесок»), и что жаль закапывать эти урны. «Все равно весь прах не помещается». «Летом мы устроим удобрение!» – потирал инженер руки. Я взял кость в карман – и, приехав домой, показал Наталье. Не захотела смотреть. «Грешно!» – и смотрела на меня с неодобрением.
    Инженер рассказывал, что его дети играют в крематорий. Стул – это печь, девочка – покойник. А мальчик подлетит к печи и бу-бу-бу! – Это – Каплун, который мчится на автомобиле.
    Вчера Мура впервые – по своей воле – произносила па-па: научилась настолько следить за своей речью и управлять ею. Все эти оранжевые голые трупы тоже были когда-то Мурочками и тоже говорили когда-то впервые – па-па! Даже синяя старушка – была Мурочкой.
  2. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    Во время Первой мировой войны Александр Николаевич Вертинский работал санитаром на поезде. Это было напряжённое время, в общей сложности он сделал свыше 35 тысяч перевязок. Однажды, уходя в забытье от усталости, он услышал разговор двух медсестёр. Одна из них жаловалась, что не может попасть на бал. Усмехнувшись этим словам, Александр Николаевич уснул, но фразу он запомнил. И действительно, смешно. Смерть вокруг. Умирают люди, постоянно. Сам он засыпает среди умирающих, но пробуждается, а они так и остаются спать вечным сном. А тут - сожаление, что нельзя попасть на бал. Выжить бы! Да, это ещё царская Россия. Время, когда юные девы мечтали о том, как во время бала могут встретить "того самого" кавалера. Но умереть в то время было более реально, чем осуществить это желание. Спустя какое-то время Вертинский сочинил знаменитую песню "Бал Господень", про девушку, приготовившую роскошное платье для посещения бала. Песня оканчивалась строчками:

    "...Но однажды сбылися мечты сумасшедшие.
    Платье было надето. Фиалки цвели.
    И какие-то люди, за Вами пришедшие,
    В катафалке по городу Вас повезли.

    На слепых лошадях колыхались плюмажики,
    Старый попик любезно кадилом махал…
    Так весной в бутафорском смешном экипажике
    Вы поехали к Богу на бал."
  3. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

  4. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    Ларри Розенберг
    (при участии Дэвида Гая)

    ЖИЗНЬ В СВЕТЕ СМЕРТИ
    ОБ ИСКУССТВЕ БЫТЬ ЖИВЫМ

    В те времена я преподавал в университете и пытался применить восточную мудрость в своей работе. Бадараяна пришел на одно из моих выступлений. Когда я закончил, он подошел ко мне и предложил свои услуги в качестве преподавателя, поскольку, по его словам, он знал многое об индуизме и буддизме.

    Раскрыть Спойлер
    Сначала он показался мне подозрительным. Но он никогда не заговаривал об оплате, а в беседе производил впечатление знающего человека. Преподавал он в основном здоровый образ жизни и йогу, но не медитацию.

    Несколько лет мы проработали вместе. Как-то раз он предложил поехать в небольшой мексиканский городок на берегу моря (я бывал там раньше), чтобы пройти курс интенсивных занятий. Мы прожили в этом городке четыре месяца, занимаясь йогой и изучая теорию.

    Однажды вечером, когда я сидел в коттедже и читал, Бадараяна пришел крайне взволнованный и сказал, что нам представился прекрасный случай применить свои знания на практике. За десять дней до этого один мексиканский рабочий напился и упал в море. Его долго не могли найти, и вот сегодня тело прибило к берегу. Завтра из Мехико за покойным должен был приехать священник, но по религиозным соображениям местные жители не хотели сами дежурить возле тела и решили попросить об этом нас, двух чужаков.

    Они обратились с этой просьбой к Бадараяне, и тот с радостью согласился.

    Мне был непонятен его энтузиазм, и еще меньше я был склонен разделять его, когда мы зашли в комнату, где находился покойник. Тело лежало в большой коробке, набитой льдом. Покойный сам по себе был довольно крупным мужчиной, а от пребывания в воде его еще больше раздуло, и он посинел. В комнате стоял неприятный запах, такой сильный, что трудно было войти. А мы собирались провести там всю ночь.

    Бадараяна сел по одну сторону от покойного, а я – по другую. Скоро Бадараяна стал проповедовать. "Совсем недавно этот человек был полон жизни. А теперь – посмотри на него". Зрелище было отвратительным, но Бадараяна не отставал от меня и требовал, чтобы я смотрел на мертвеца и задумался над тем, что случилось. Я почувствовал страх, тошноту, отвращение. Сильное желание покинуть комнату. Я был зол на Бадараяну за то, что он меня сюда привел.

    Мы долго сидели в молчании, потом он снова и снова обращался ко мне, спрашивая, какие чувства я испытываю в тот или иной момент. И это была наиболее ценная часть нашего времяпрепровождения. Иногда он обращался непосредственно ко мне: "Когда-то этот человек был живым. Теперь он – мертвое тело. И нас ждет та же судьба. Что ты чувствуешь, когда видишь его?"

    Я ответил, что испытываю неприятные ощущения и не хотел бы долго заострять на них внимание.

    "О нет, – ответил мой учитель. – Этот мертвец – наглядный урок для нас, и притом очень ценный".

    Я не сказал бы, что полностью понял Бадараяну, но постепенно стал чувствовать себя менее дискомфортно и смог взять себя в руки. И все же я с удовольствием покинул бы эту комнату немедленно.

    Наконец Бадараяна сказал: "Ты знаешь, почему мне так хотелось сюда прийти?" "Чтобы показать мне ценность жизни?" – спросил я. "Верно. Но есть и более глубокие причины. Этот случай – хороший стимул к духовной практике. Он показывает, как мало в нашем распоряжении времени и как плохо мы умеем его ценить. Этот человек не знал, что умрет так скоро.

    Жизнь ценна не сама по себе, а как возможность для практики. И это главный урок, который мы можем извлечь, глядя на этого человека. Пусть он послужит нам стимулом для духовной практики".
  5. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    У каждого из нас есть тело. Никто не отрицает его существования. Просто надо помнить, что оно не вечно, а главное — не считать его своим «я». Для начала нужно проникнуться этой мыслью. Если мы будем медитировать достаточно долго, то для нас она превратится в реальность. Тело существует, оно стареет и оно никому не принадлежит.

    В «Дхаммападе», древнем сборнике стихотворных афоризмов Будды*, есть отрывок, касающийся старения в свете медитации асубха (асубха - медитация о непривлекательности тела).

    Раскрыть Спойлер

    Первая сутра обращена к женщинам — последовательницам Будды, которые были настолько легкомысленны, что приходили слушать его в веселом настроении, выпив вина. Будда обращается к ним так:
    Что за смех, что за радость,
    Если вы постоянно пылаете?
    Окруженные тьмой,
    Разве вы не ищете лампу?
    Пламя, о котором говорится во второй строке, — это пламя желания, то самое, о котором Будда говорил в своей знаменитой проповеди. Весь мир, по его словам, объят пламенем жадности, ненависти и обмана. Женщины веселятся, но не понимают, насколько они порабощены своим желанием. Тьма, окружающая их, — это тьма невежества. Им следует искать свет.

    Во второй строфе речь идет об известной куртизанке, которая недавно умерла. Куртизанка изображена в разные моменты своей жизни. Даже ее прекрасное лицо — очевидно, приукрашенное косметикой, — скрывает мрачное будущее.
    Посмотри на приукрашенный образ,
    Гноящиеся раны, покрытые гримом,
    Больная, и все же предмет многих желаний,
    В которых нет ничего долговечного или надежного.

    «Многие желания» — это желания мужчин переспать с ней. Эта строфа дает два изображения тела: приукрашенное представление о себе и тело внутри тела, которое постоянно гниет. Стихи как бы подразумевают следующую мысль: если бы вы видели, во что в итоге превратится это тело, вы не привязывались бы к нему слишком сильно.

    Третья строфа развивает тот же образ. Она написана в духе медитации асубха и возбуждает страх и отвращение к телу, чтобы предотвратить его идеализацию.
    Изношенное тело,
    Гнездо болезней, разлагается.
    Это гнилое скопление
    Наверняка распадется на части,
    Поскольку жизнь окружена смертью.

    Четвертая строфа посвящена еще одному виду медитации. Монахи заходят в склеп, чтобы посмотреть на тела, находящиеся в разном состоянии разложения. Они рассматривают скелеты, отдельные кости, оставшиеся от них. С течением времени кости превращаются в прах. Монахи видят этот прах. Затем пыль рассеивается, и от того, что некогда было человеком, не остается и следа.
    Видеть эти кости,
    Раскиданные,
    Как тыквы по осени,
    Пепельно–серые —
    Какая в этом радость?
    За этой строфой стоит следующая история: молодые монахи решили, что они стали просветленными, хотя на самом деле они достигли только определенной степени концентрации. Будда привел их в склеп, чтобы посмотреть, так ли равнодушно они будут созерцать человеческие останки. И монахи поняли, что им еще рано прекращать занятия медитацией.

    Пятая строфа рассказывает о прекрасной царице, которая мало интересовалась учением Будды, но часто любовалась собой. Будда дал ей возможность посмотреть на себя со стороны и заставил царицу представить, как будет стариться ее облик, показав неизбежные перемены, которые ее ждут.
    Город, сделанный из костей,
    Одетый плотью и кровью,
    Чьи скрытые сокровища суть
    Гордость и презрение,
    Старость и смерть.

    Шестая строфа показывает, что закону старения и тлена подвержены даже богатые люди, что он не щадит царские семьи, также как и всех остальных людей. Кроме того, здесь идет речь о той части нашего «я», которая не стареет.
    Даже царские колесницы,
    Прекрасно украшенные,
    Разваливаются,
    Так же и тело
    Становится добычей старости.
    Но Дхамма добрых людей
    Не стареет:
    Добрые говорят об этом цивилизованным.
    «Добрые» — это люди, которые знают истинную правду. «Цивилизованные» — те, кто охотно готов обучаться, люди, стремящиеся к тому, что находится вне времени.

    Седьмая строфа описывает людей, не развивающихся внутренне, тех, кто созревает физически, но не духовно.
    Этот неслушающий человек
    Растет, как бык.
    Его мускулы увеличиваются,
    А ум — нет.

    Восьмая и девятая строфы — самые знаменитые в «Дхаммападе». Их также называют «Победная песнь».
    Чередою многих рождений я прошел
    без награды,
    без отдыха
    в поисках строителя дома.
    Больно рождаться
    снова и снова.
    Строитель, я вижу тебя!
    Ты больше не построишь дом.
    Все твои стропила сломаны,
    столб опоры уничтожен,
    ушедший в Бесформенное ум
    достиг предела желаний.

    На первый взгляд эти строфы говорят не о старении, а о смерти и воскрешении. На Западе люди не очень верят в воскрешение после смерти. Говорящий эти стихи достиг нирваны и вышел из вечного круга смерти и повторного рождения. Можно воспринимать эти строки как рассказ о том, что происходит здесь и сейчас. В земной жизни «я» снова рождается всякий раз, когда мы прикипаем душой к тому, что считаем своим, — к настроению, чувству, душевному состоянию. Такая чреда повторных рождений в буквальном смысле слова измучивает человека. Это настоящая работа по обслуживанию своего «я» с его многочисленными симпатиями и антипатиями, душевными ранами.

    Именно такое повторное рождение происходит, когда мы чувствуем боль в суставах и говорим себе: «Я стар». Внезапно мы рождаемся заново, в новом обличье, чтобы испытать новые страдания. Взглянув на происходящее со стороны, мы вольны отказаться от участия в этом процессе. Тогда «я» не будет создано, дом не будет построен. Среди повседневной жизни мы можем прийти к нирване.

    В последних двух строфах говорится о людях, которые не в силах выбрать между жизнью духа и мирской жизнью. Можно жить одновременно и той и другой жизнью, а можно не жить ни одной из них, не уходить в них полностью. Тогда наши дни станут однообразными и пустыми.
    Не живя целомудренной жизнью
    И не накапливая богатства в юности,
    Они впустую тратят время, как старые цапли
    На высохшем озере, где нет рыбы.
    Не живя целомудренной жизнью
    И не накапливая богатства в юности,
    Они лежат,
    Как стрелы, не попавшие в цель,
    Вздыхая по старым временам.


    Ларри Розенберг 'Жизнь в свете смерти'
  6. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    "Несколько лет назад я стал уделять слишком много внимания здоровью. Это неисчерпаемая тема, которой можно заниматься бесконечно. Но я понял, что не следует чем-то чересчур увлекаться. С годами я научился не придавать слишком большого значения состоянию своего здоровья. В этом вопросе нужно полагаться на здравый смысл и собственную мудрость. Мудрость – начало и конец всему.

    А напомнил мне об этом Чогьям Трунгпа, очень известный, а ныне, к сожалению, покойный Учитель тибетского буддизма.
    ...

    Как-то раз после занятий мы прогуливались по студенческому городку. Он предложил пообедать вместе. Я ответил, что пощусь. ... Мой знакомый был заинтригован и спросил меня, зачем я пощусь. Я попытался объяснить. В конце моего объяснения он хлопнул меня по спине и сказал: "Ты что, хочешь жить вечно?" И он был прав. Нужен был свежий взгляд со стороны, чтобы я понял суетность своих усилий.

    Я помню время, когда все мои заботы о теле только усиливали страдания от осознания неизбежности смерти. Мне становилось невероятно тоскливо при мысли, что все мои усилия напрасны, что выпестованное мною красивое тело в конце концов превратится в прах. Это казалось мне ужасно несправедливым. В сущности, это была привязанность, подобная многим другим: я был привязан к своему здоровью.

    Тело – еще один предмет, с которым, согласно четвертой заповеди, нам в конце концов придется расстаться. Наша задача состоит в том, чтобы умереть для тела уже сейчас, увидеть его недолговечность и неподчиненность нам, и сделать все, что в наших силах".

    Ларри Розенберг 'Жизнь в свете смерти'