Помни о смерти

Тема в разделе 'Эриль', создана пользователем Эриль, 16 авг 2019.

  1. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    Юджин Голд
    ПОСЛЕДНИЙ ЧАС ЖИЗНИ

    (продолжение...)

    Прожить в этом мире от начала до конца – означает еще одно проявление Абсолюта. Все великие философы очень тщательно готовились к приходу последнего часа своей жизни. А сейчас я вам дам упражнение на подготовку к своему последнему часу на земле. Постарайтесь не исказить ни одного слова из предлагаемого упражнения.

    Упражнение
    Раскрыть Спойлер

    Оглянитесь на только что прошедший час, как если бы он был для вас последним часом на земле, и вы только что осознали, что умерли. Спросите себя, довольны ли вы последним часом своей жизни?
    А теперь оживите себя вновь и поставьте перед собой цель в течение следующего часа (если вам посчастливится его прожить) извлечь из жизни немного больше, чем вам удалось в предыдущий час. Определите, где и когда Вам следовало быть более осознанным, где проявить больше внутреннего огня.

    А теперь откройте пошире ваши глаза: под этим я понимаю – откройте себя для больших возможностей, будьте чуть посмелей, чем вы были в предыдущий час. Поскольку вы знаете, что это ваш последний час и вам нечего терять, постарайтесь набраться мужества хотя бы теперь. Конечно, только без глупостей.

    Узнайте себя лучше, посмотрите на свою машину (тело) как бы со стороны... Теперь, когда умираешь, не к чему думать о том, как сохранить репутацию, свой престиж.

    И впредь, вплоть до действительно последнего часа, настойчиво стремитесь получить как можно больше ценного от жизни, развивайте интуицию. Каждый час тратьте хоть несколько мгновений, чтобы беспристрастно оценить час минувший, а затем настройтесь на то, чтобы извлечь еще больше полезного последующего часа.

    Если рассматривать каждый час как отдельную единицу жизни, делайте все, что в ваших силах, чтобы использовать каждую единицу жизни наиболее полно. Заставьте себя найти путь, который делал бы каждый последующий час больше, чем предыдущий, но одновременно, давал возможность рассчитаться с накопившимися на данный момент долгами. Увеличение самоощущения или самоосознания "Я", а также умение управлять собой, позволит изменить работу вашей машины, которую заносит, что служит указанием на действительные изменения. И совершенно неважно, что думает об этом сама машина.

    ...Прожить оставшуюся жизнь, репетируя час за часом свою смерть, – отнюдь не патология. Никто не может получить от жизни больше, чем больной раком, примерно знающий, когда он умрет. И если он тщательно продумал, как провести оставшиеся дни, он не станет менять в корне свою жизнь, однако может позволить себе съездить туда, куда давно его тянуло, но чего он не мог сделать при обычных обстоятельствах.

    Человек, который знает, что скоро умрет, постарается максимально использовать каждый оставшийся ему час жизни. Именно это имел ввиду Христос, когда говорил, что последние дни наступят скоро – дни перед Страшным Судом. Мы все стоим перед лицом Суда, но судят нас не другие люди, а мы сами даем окончательную оценку своей жизни. Мы не должны провалиться на самом серьезном экзамене, где самый серьезный судья наше "Я".
  2. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    "Спальный гроб", плюсы и минусы.

    Каждый практик, который хочет очистить себя от мирских привязанностей, имеет свой набор "инструментов" для этого, один из лучших методов напомнить себе о действительно важных вещах - часто вспоминать про Смерть. Одни для этого гуляют по кладбищам, рассматривая могилы и размышляя о тех, кто под землёй, об их судьбах, другие рассматривают истлевшие кости, третьи вспоминают похороны, на которых они были, вспоминая всех знакомых, кто перешёл за грань мира живых. Есть и более практические вещи, например - самому какое-то время полежать в земле или гробу.
    Раскрыть Спойлер

    "Это безумие", скажет кто-то. Многие удивятся - "зачем себя заранее хоронить, один раз живём?" Хоронить себя заранее, конечно, абсурд и психическое отклонение. А вот осознавать факт своей (внезапной) смертной природы - довольно полезно, это учит ценить время, людей, ресурсы. В Южной Корее, кстати, есть даже особая терапия - людей, склонных к суициду, помещают в гробы (кажется, на час), чтобы они полежали там и задумались о своей жизни, почувствовали её ценность. И это помогает. Однако, даже если такой склонности у человека нет, он вполне может периодически (!!!) использовать эту практику, так как привязанности быть не должно в том числе и к этому инструменту практики духовного развития.

    Итак, плюсы использования деревянного ящика заключаются в следующем:
    - хорошая защита от сквозняков;
    - очень быстро высыпаешься;
    - ты не просто думаешь о смерти, ты видишь себя в ящике, ты понимаешь, что однажды твоё обездвиженное тело останется в замкнутом помещении и никуда оттуда по своей воле уже не денется, это яркое осознание позволяет ценить жизнь и радоваться каждой новой секунде бытия, используя её разумно и с пользой.

    Но есть и минусы:
    - лежать на досках кому-то может показаться очень жёстким, в этом случае нужно подстелить что-то для комфорта, хотя для "полного погружения в процесс", конечно, нужно лежать на самих досках, но не_долго, особенно если ящик стоит на полу (я рекомендую всё же поставить его повыше, чтобы стоял как минимум в полуметре от пола, но стоял надёжно и не шатался);
    - людям с боязнью замкнутых пространств эта практика вряд ли будет приятной;
    - не всегда есть возможность для этой практики, вряд ли родственники, с кем Вы живёте под одной крышей, Вас в этом поймут и поддержат.

    О чём надо помнить:
    - вентиляция должна быть идеальной, крышку гроба лучше не использовать и спать без неё;
    - если уютнее под крышкой, сделайте в самом гробу побольше вентиляционных отверстий, иначе последствия будут довольно печальными;
    - это отличная практика для периодического (!) использования;
    - я настоятельно советую спать не в покупном гробу, а самому сколотить ящик из качественных, не токсичных (!!!) материалов, так как ящик для погребения тел и ящик для сна - это далеко не одно и то же.

    У меня самого вместо гроба, в его классическом представлении, дома стоит огромный деревянный короб, который я использую как стол, как ящик для вещей и как кровать, когда мне хочется вспомнить о Вечном. Ну или если надо быстро выспаться, в темноте и комфорте. Поскольку на гроб этот короб не похож внешне вообще никак (обтянут искусственной кожей, крышка выкрашена в чёрный цвет), в шутку называю его саркофагом, так как определённое сходство с ним всё же есть. Сплю там только по необходимости, а не каждую ночь. Сплю не на голых досках, а с комфортом, на нескольких слоях одеял, особенно во время тёмного полугодия. Когда ложусь туда и смотрю по сторонам, вспоминаю о тех, кого сам видел в гробах во время прощания с ними. Ярко пропускаю через сознание мысль, что самого ждёт такая же участь. Засыпаю. Высыпаюсь. Иду по делам. Всё.

    Спешу заметить, что подобная практика подойдёт не всем и не всегда. Повторюсь: часто использовать не нужно. Цель практики: ценить жизнь, но не привязываться к ней. Поэтому цените время, пока Ваше тело над землёй, а не под ней. Занимайтесь спортом, ешьте полезную еду, проводите всё время для всестороннего развития. В ящике лежать нужно для того, чтобы помнить о конечной точке жизненного пути, а не для того, чтобы эту точку ставить, пока ты живой. И это - очень важный момент.

    Также стоит вспомнить, что многие пожилые люди заранее заказывают себе гроб (а кто-то и надгробие), у кого-то он стоит в домах и напоминает о смерти. Вообще, отличная инвестиция в будущее. Да и для "memento mori" подходит очень хорошо.

    На этой позитивной мысли я завершаю данную статью, всем мира, позитива и добра.

    Саид Ши

  3. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    При каждом разрешении вопроса: поступать так или этак — спроси себя, как бы ты поступил, если бы знал, что ты умрёшь к вечеру, и при том никто никогда не узнал бы о том, как ты поступил.

    Лев Толстой, Круг чтения
  4. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    Небольшой отрывок из романа "Чума" А. Камю. "Это — роман-предупреждение, роман-предостережение, что также делает его вневременным и общечеловеческим" (Википедия).
    Раскрыть Спойлер

    По словам автора, содержание «Чумы» — это борьба европейского сопротивления против нацизма и фашизма. Но этим содержание его не исчерпывается. Как отметил Альбер Камю, он «распространил значение этого образа (чумы) на бытие в целом».

  5. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    А. Камю "Чума"

  6. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    hTuZ753_1qQ.jpg

    Существует шесть способов выявить самое насущное:

    Выясни, действительно ли выгодны мирские цели.

    Осознай, что когда умрешь, оставишь все накопленное богатство.

    Наблюдай, как на сделанное тобой "добро" иногда отвечают "злом".

    Отмечай, что остаешься одиноким среди столь многих "других".

    Осознай, что выигрыши и потери этой жизни не помогут в момент смерти.

    Пойми: когда ты умрешь, известность, власть и влиятельность останутся позади.

    Рассмотрев положение вещей, примени это к своему внутреннему опыту.

    ***

    Существует шесть способов сосредоточения, приводящих духовную практику к завершенности:

    Почувствуй Владыку Смерти как убийцу, преследующего тебя.

    Уподобься жене, разочаровавшейся в плохом муже, почувствуй такое же разочарование в самсаре.

    Почувствуй такое же отвращение к искаженному восприятию, как к блевотине, предлагаемой под видом пищи.

    Почувствуй такое же отвращение к обывательским делам, как к тем, кто любил тебя и вдруг предал.

    Почувствуй такое же безразличие к мирским призваниям, как к пустырю, вымершему от мороза.

    Почувствуй такое же отвращение к наивной привязанности к друзьям и [прочим мирским] отношениям, как когда‑то в детстве, когда кто‑то [тебе близкий] вдруг становился твоим "врагом".

    Лишь следуя этим наставлениям, сможешь успешно завершить практику священной дхармы.

    Лонгчен Рабджам, "Драгоценная сокровищница устных наставлений"
  7. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    Дзигоку-таю ("Адская красавица") была куртизанкой высшего ранга (таю) и легендарной современницей знаменитого дзэнского эксцентрика - монаха Иккю.
    По легенде Иккю, следуя своему особому пути, бражничал с красавицами в веселых кварталах, где его и встретила Дзигоку-таю. Куртизанка поначалу сочла его обычным мошенником и, распорядившись развлечь гостя танцами и песнями, стала наблюдать за ним из-за ширмы. Каково же было удивление Дзигоку-таю, когда она увидела на ширме тени Иккю и танцующих с ним скелетов. Постигнув бренность материального мира, Дзигоку-таю стала ученицей Иккю и смогла достичь просветления.

    wknu7MNW4eg.jpg

    Раскрыть Спойлер


    Дзигоку-таю — адская куртизанка

    Дaвным-давно жила юная девушка по имени Отобоси, дочь самурая. Когда её отца убили, вместе с семьей она бежала на гору Нёи, но там они попали в засaду грабителей. Отобоси похитили и продали богатому владельцу борделя в Сакаи, которого звали Тамана. Там её обучили искусству ю:дзё — куртизанки высшего класса.

    Отобоси выросла очень красивой. Кроме того, она была умна и находчива. Хотя её жизнь была полна несчастий, она считала, что все эти несчастья были просто кaрмой — результатом того, что она совершила в прошлых жизнях. Будучи куртизанкой, она взяла себе имя Дзигоку («Ад»), чтобы посмеяться над своими несчастьями. Кимоно, облегавшее её тело, было украшено скелетами, пламенем и сценами из ада. Она говорила элегантно и остроумно, а стихи читала с такой грацией, что всякий, кто слышал её, был мгновенно очарован. Но в сердце она непрестанно повторяла имя Будды, надеясь достичь спасения от своих грехов. Изящество, крaсота и остроумие Дзигоку быстро выделили её среди других куртизанок. Даже уникальное имя застaвляло отличаться на фоне конкуренток с их затейливыми прозвищами, типа Хотокэ-годзэн («Госпожа Будда»).

    Дзигоку быстро поднялась до ранга таю: — самого высокого из доступных куртизанке. Молва об этой странной женщине привлекла внимание Иккю: — дзэнского монаха. Он пришёл в Такасу — район удовольствий в Сакаи, — и отпрaвился в бордель Тамана, чтобы разыскать необычную куртизанку, о которой так много слышал. Когда Иккю: появился перед Дзигоку, она прочла ему стихи:

    Sankyo seba
    miyama no oku ni
    sumeyokashi
    Koko ha ukiyo no
    sakai chikaki ni

    Ежели живёшь
    Далёко в горной глуши,
    Лучше там и быть.
    Это место у границ
    Плывущего мира.

    Стихи были многослойны и богаты метафорой, играя на знaчении слов сакаи («граница») и Сакаи (город). Иккю: не упустил из виду, что подразумевала Дзигоку. Она спрашивала, что делает монах, который обычно не должен покидать свой храм в глубине гор, на краю развлекательного квартала — «плывущего мира» скорби и горя, откуда буддисты ищут спасения. Заинтригованный, Иккю: ответил ей собственным стихотворением.

    Ikkyū ga
    mi wo ba mi hodo ni
    omowaneba
    Ichi mo yamaga mo
    onaji jūsho yo

    Думаю я, что
    Это бренное тело —
    Ничто для меня.
    Город ли, хижина ли —
    Никакого различья.

    Он подразумевал, что как монах школы Дзэн не испытывает привязaнности к своему телу — и поэтому всё равно, если он придёт в бордель. Для просветленных тело на сaмом деле не существует, и потому нет никакой существенной разницы между борделем и храмом. Всё здесь едино. Зaтем последовало ещё одно стихотворение:

    Kikishi yori
    mite otoroshiki
    jigoku ka na

    Лично видеть Ад
    Куда как ужасней,
    Чем слышать о нём.

    Дзигоку поняла, что Иккю: на самом деле поясняет: он пришёл специaльно, чтобы увидеть её и хвалит за ужасaющую крaсоту и остроумие. Дзигоку закончила за ним стихотворение:

    Shi ni kuru hito no
    ochizaru ha nashi

    Никого из смертных нет,
    Кто туда бы не попал.

    Её стихи, кроме обыгрывания буддийских тем, одновременно означали, что каждый при виде неё влюбляется.

    Дзигоку приняла Иккю: у себя. Она предложила ему растительную пищу, подходящую для монaха. Но Иккю: отказался и вместо этого попросил сакэ и карпа. Дзигоку охватило сомнение. Спиртное, мясо и секс были запрещены монахам, и этот человек, конечно, монахом не был. Она отправила к Иккю: девушек, чтобы проверить его истинный нрав. Девушки пели, играли на барaбанах и флейте и танцевали для Иккю:. Монах наслаждался их выступлением и вскоре присоединился к веселью.

    Дзигоку тайком подслушивала из соседней комнаты. Внезапно тени на бумажных дверях покaзались ей странными. Она заглянула в комнату и увидела, что все танцоры, упиваясь музыкой, превратились в скелеты. Когда Дзигоку возвратилась в комнату, всё стало как обычно.

    Иккю: веселился, пока не свалился с ног. Среди ночи монах проснулся и пошёл на веранду, где, после усердного потакания желаниям, его вырвало в озеро. Когда рвота попaла в воду, карп, которого съел Иккю:, превратился в живую рыбу. Дзигоку видела и это тоже.

    На следующее утро она спросила Иккю: не было ли это сном, и рассказaла ему о том, что видела прошлой ночью. Иккю: рассказал ей про ад и небеса, и про то, как обманчива может быть внешность. Он объяснил ей:

    «Когда мы не находимся во сне? Когда мы не скелеты? Мы все просто скелеты, обёрнутые в плоть, которая бывает женской или мужской. Когда наше дыхaние прекращается, наша кожа разрывается, наш пол исчезает, а высшее и низшее становится неразличимо. Под кожей человека, которого мы сегодня ласкаем, нет ничего, кроме скелета, подпирающего плоть. Думай об этом! Высшее и низшее, молодость и старость, мужское и женское — всё это едино. Если ты пробудишься к этой основной истине, то обретёшь понимание».

    Дзигоку поклялась отказаться от своей профессии и стать монахиней, но Иккю: сказал ей оставаться куртизанкой. Он объяснил ей, что она должна найти собственный путь к просветлению; что религия лицемерна, а проститутка более достойна, чем монахиня.

    С этого момента Дзигоку стала ученицей Иккю:. Она оставалась в своём борделе, а Иккю: навещал её снова и снова, чтобы помедитировать и помолиться вместе. Дзигоку поняла, что все люди — просто скелеты в мешках из плоти, и обрела покой. Она продолжaла работать проституткой и щедро жертвовала на благотворительность. Каждый день она медитировала и молилaсь, и наконец достигла просветления.

    Как и большинство куртизанок, Дзигоку заболела и умерла ещё будучи молодой. В момент смерти Иккю: был с ней рядом. Её предсмертное стихотворение выражало последний акт сострадания:

    Ware shinaba
    yaku na uzumu na
    no ni sutete
    uetaru inu no
    hara wo koyase yo

    Когда увяну,
    Не сжигай, не зарывай,
    А кинь эту плоть
    Голодным псам в поле,
    Чтобы их накормить.

    Иккю: положил Дзигоку покоиться в поле, как она хотела, а затем возвёл для неё могилу в храме Кумэда из соседней деревни в Яги.

    Дзигоку-таю — легендарная фигура города Сакаи (современная префектура О:сака.). Её история случилась в эпоху Муромати, но впервые появляется в искусстве и литерaтуре эпохи Эдо, когда были популярны романы и рисунки, изображавшие жизнь в районах красных фонарей. Её легенда пересекается с легендой о дзэн-мастере Иккю: — эксцентричном бунтaре, который прославился скандальным образом жизни.

  8. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    9TIh38NUX0I.jpg

    Андреевский Сергей Аркадьевич (1847 - 1918) - русский поэт, критик, адвокат.
    Раскрыть Спойлер

    Этого влюбленного в жизнь, изысканно умного и красивого человека, отличавшегося забавными чудачествами и капризами, неотступно преследовала мысль о смерти. Она гнездилась в нем с самых ранних лет, почти с тех пор, как он начал сознавать себя, и чем дальше, тем сильнее отравляла ему существование. С.А. Андреевский работал над «Книгой о смерти» в 1890-1912 гг., но окончательно завершил ее в 1917 г. «Все, что мною написано в моих тетрадях «О смерти», написано искренно; все мною прочувствовано или выстрадано; все может откликнутся в чьем-то уме или сердце. А поэтому прошу ничего не выбрасывать, и если что-нибудь окажется неудобным для печати, то прошу отложить до поры до времени…»


    "Пусть, когда закроется книга моей жизни, раскроется моя книга о смерти.

    Я ее посвящаю вам, живые, не для того, чтобы омрачить ваше сердце, но для того, чтобы каждый из нас смотрел на свою жизнь, как на непроницаемую святыню.
    Нетв жизни ничего поразительнее смерти. Она отрицает все, перед чем мы преклоняемся: гений, красоту, власть. Она делает наше отдельное существование таким бессмысленным, что, собственно говоря, каждому следовало бы сойти с ума от сознания, что он умрет. Но от этого никто с ума не сходит.
    Над раскрытой могилой прославленных людей произносят речи. В них обыкновенно говорится, что «безжалостная смерть» похитила этого человека, но что «его дела будут жить». Здесь сказывается и наша хвастливость перед силою смерти, и стремление побудить других людей продолжать без уныния заниматься общеполезными делами. Но и то и другое бесцельно.

    Никакое хвастовство не запугает смерти, и никакие ее опустошения не остановят здоровых людей в их занятиях. Они будут заниматься потому, что такова уже их природа и что всякая смерть ими забывается, будто она была суждена только покойнику, но не им. Но сколько бы там ни разглагольствовали ораторы, теснящиеся возле дыры с опущенным в нее гробом, об энергии человечества – все-таки всего менее энергии к «делу» может внушить именно этот последний мертвец. Всякий знает, что в агонии, когда мутился его ум, он был совершенно чужд тому делу, которое любил при жизни, и всякий уходит от этой зарытой куклы с сознанием какой-то неразрешимой нелепости. Недоумение это, впрочем, скоро проходит… до нового подобного же случая, когда совершенно заново – сколько бы похорон ни повторилось – возникает и опять так же
    быстро проходит то же самое недоумение. И так все живут от сотворения мира..."


    Оба тома "Книги о смерти" доступны бесплатно на https://www.litres.ru/sergey-andreevskiy…
  9. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    Продолжение...

    Природа нестерпимо умна, то есть так умна, что мы не только не можем переделать ее законов, но при всем нашем негодовании на нее, при всем нашем страдании от нее, – мы не в силах даже придумать иного устройства мира.

    Кажется, чего проще – устранить смерть, и все было бы хорошо… Но попробуйте. При настоящем строе все мило, потому что преходимо, – тогда бы все сделалось постоянным и стало несносным. Наша любимая земля, если бы только с нее решительно никогда и никуда ни за какие блага невозможно было уйти, сделалась бы нам столь ненавистною, что мы, сжимая кулаки и стуча головами о камни, изрыгали бы проклятия на те далекие звезды, которые теперь почему-то кажутся нам такими таинственными и сродными. Они были бы от нас еще дальше, чем теперь…

    Не было бы ни власти, ни религии, потому что никто бы не мог отнять жизни. Встречая постоянно Адама, Клеопатру и Александра Македонского, мы были бы к ним совершенно равнодушны и не имели бы истории. Поэт и художник ничего бы не создавали, потому что у них не было бы побуждений оставить свой след, да и мотивы для искусства совершенно бы исчезли в этой неизменной, неразвивающейся жизни. Все люди имели бы один возраст, и юность утратила бы свою прелесть. Все, что мы называем «благами жизни»: удобство, роскошь, ткани, которые нежат наше тело, колесницы и вагоны, избавляющие нас от утомления, дворцы, заставляющие нас забывать о погоде и климате, – все это не только бы лишилось значения, но едва ли бы и возникло, потому что холод бы нас не простуживал, голод нам не вредил, усталость не изнуряла и т. д. и т. д.

    Самое различие полов едва ли было бы нужно и возможно, потому что в обновлении человечества, сделавшегося неистребимым во всем его составе, не было бы надобности, а безграничное разложение его было бы очевидно невозможно.

    Словом, та именно жизнь, которую мы теперь так страстно любим, ни под каким видом не могла бы быть такою, как теперь, если бы не было смерти. Сохранить ее в настоящем ее виде, с устранением из нее смерти, не было бы никакой возможности. И как ни странно, но следует сказать, что та жизнь, которую мы любим, создана не чем иным, как смертью.

    Но как бы там ни было – смерть ужасна, отвратительна, непостижима!

    И сколько я о ней думал!

    Андреевский С. А "Книга о смерти" т.1
  10. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    "В прежнее время, когда умирал мой знакомый, то самый день, предназначенный для его смерти, самая минута его кончины, получали для меня особое, роковое значение. Мне думалось: «Итак, он умер двадцатого марта, в понедельник, в семь часов вечера… Вот она, минута, издавна ожидавшая его и которой он никогда не знал. Этот час во всю жизнь не смущал его; он не подозревал, что именно на этом положении стрелки застигнет его смерть; понедельник ничем не отличался для него от других дней; и даже двадцатое марта не вызывало в нем никакой перемены. (Я помнил ясно, как он провел этот день в прошлом году). А если бы он знал?..»

    Для каждого из нас есть такое число, и день, и час, и минута..."

    "Еще пугали и огорчали меня такие мысли: ведь вот где-нибудь уже есть дерево, которое пойдет мне на гроб? Где оно? Растет ли еще в лесу или уже распилено на доски? На какую отвратительную близость мы оба с ним осуждены. И, однако, мы друг друга не знаем. Или: гробовщик, который снимет с меня мерку, – ведь он уже есть, он где-то ходит, этот мужик… И материал на уродливые мертвецкие башмаки уже давно готов. И все это от меня где-то спрятано…

    Но это уже совсем вздор. Все это можно себе заранее приготовить по примеру схимников или Сары Бернар… Наконец, есть сожжение трупов… Наконец: не все ли равно?.."


    Андреевский С. А
  11. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    Сколько бы ни думалось нам, что все горестное проделывается, только с другими, а что вот я и мои близкие никогда этому не подвергнемся, но все то же происходит решительно со всеми в свою очередь. И странно, до чего просто миришься впоследствии с тем, что прежде казалось невозможным.

    Старик… Право, глядя со стороны на стариков, казалось, что это какие-то загримированные карикатуры на сцене жизни. Чтобы когда-нибудь пришлось и самому дойти до такого внешнего вида (совсем белые волосы, резкие, отвислые морщины, ввалившийся рот, очки, горб) – да это представлялось невозможным.

    Мало того. Вот уже почти ваш сверстник – здоровый и веселый человек – жалуется вам, например, что его зрение ослабело, что он плохо видит вблизи, видит нечто неопределенное и – не разбирает… А вы смеетесь. Вы думаете, что это мнительность или предрассудок. Вы совершенно уверены, что ваши собственные превосходные глаза уже никоим образом не вздумают сделать вам подобную каверзу.

    И вдруг, совсем для себя незаметно, вы начинаете не то что хуже видеть, но как будто утомляться от печатного шрифта. Вы отдаляете книгу больше и больше, и все это считаете пустяками: «Захочу – и все разберу вблизи». Однако же от подобных усилий каждый раз утомляется голова… Наконец, выдаются такие вечера (должно быть, погода дурная или лампа плохо светит), что при чтении почти ничего не разбираешь. «Надо полечить глаза», – думаете вы. Доктор спрашивает: «А сколько вам лет? – и, узнав, что перевалило за сорок, говорит: Глаза у вас здоровы; нужно надеть очки».

    Да, очки. И надеваешь их. И – ничего!

    А молодые, встречая вас поседевшим и в очках, находят, что вы уже принадлежите к совершенно особому племени, которое устроено лишь для того, чтобы они, молодые, смотрели на него издали, но никогда сами в него не попадали.

    Андреевский С. А
  12. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    Я начал писать стихи в тридцать лет. Вот одно из моих первых стихотворений, нигде не напечатанное. Привожу его со всеми его недостатками и с его бедными, неловкими рифмами.

    Когда пред пестрою столицей,
    Где суетно кишит народ,
    Процессия с печальной колесницей
    Змеею черною ползет,
    Тогда, смутясь о нашей доле,
    На гроб косимся поневоле
    И с горькой думаем тоской:
    «Придет, придет и наше время!..»
    А гроб качается немой;
    Свое таинственное бремя
    Угрюмо лошади везут.
    Кругом шумят дела земные
    И, молча, до поры живые,
    За мертвым смертные идут.
    Друзьям, оставшимся в неведении света,
    Мертвец не выскажет, хотя он и узнал,
    Ошибся ли великий ум поэта,
    Который пламенно вещал:
    «Со смертию для нас кончается не все,
    Могила чудное есть жизни продолженье:
    Живя, мы думаем, что падаем в нее, —
    Умрем – возносимся на небо в изумленьи»
    Простятся навсегда родные с «отошедшим»,
    Как каждый миг прощаются они
    С своим исчезнувшим прошедшим…
    Пройдут года, а для иного – дни,
    Цветущею иль темной полосою —
    И лягут все они
    Под тою же холодною землею,
    Куда, с растерзанной душою,
    Напрасно истощив сердечные мольбы,
    Они покойного, как жертву опустили…
    И памяти людской не подарят могиле
    Ни надписи, ни плиты, ни столбы…
    Поэтому, когда пред пестрою столицей,
    Где суетно кишит народ,
    Процессия с печальной колесницей
    Змеею черною ползет, —
    Забудьте, знатные, свое великолепье,
    Богатые – свой блеск и нищие – отрепье,
    И ты, озлобленный, из сердца удали
    Глухую ненависть и черные проклятья, —
    И вспомните на миг, что все мы люди – братья,
    Что всех равно примут широкие объятья,
    Объятья матери-земли.


    Андреевский С. А
  13. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    Странные воспоминания иногда на всю жизнь западают в душу.

    Однажды, в солнечный осенний день, я встретил в Симеоновском переулке одну нашу знакомую, приятельницу моей жены, приговоренную докторами к смерти от чахотки. Это была худенькая, прозрачная блондинка со впалыми красными щеками, крючковатым носом, туманно-голубыми глазами и тихим сиповатым голосом. В ее тонкой фигуре с несколько наклоненною вперед спиною и пышными золотистыми волосами на затылке, было много женственного. Ей было тогда под тридцать, и она мечтала достигнуть полных тридцати лет и даже перешагнуть этот возраст, чтобы ее болезнь затянулась как можно дольше. Мне было двадцать шесть; я был мнителен и, как всегда (в молодые годы в особенности), относился к смерти, как к чему-то безумно непонятному. Мы с этой дамой прошлись рядом по тротуару вдоль решетки, ограждавшей церковь Симеона и Анны; она мне говорила именно о том, что ее здоровье очень плохо и что для нее очень важно дожить до тридцати лет. Слушая ее разговор и содрогаясь от ее опасений умереть так скоро, я в то же время был убежден, что ее тревоги неосновательны. Но почему-то эти несколько шагов, которые мы сделали вместе по сухому тротуару возле чугунной решетки в солнечный день – застряли в моей памяти с такою силою, что я никогда не мог их забыть.

    И не прошло одного года, как мы с женою, извещенные о смерти этой дамы, вошли к ней в квартиру (в доме Елисеева по Воскресенскому проспекту, во дворе), – и я увидел на низком катафалке ее высушенную мертвую головку. Свежая простыня покрывала ее нагое костлявое тело до самого подбородка.

    Ее похоронили в Александро-Невской лавре. И долго, необычайно долго, мне постоянно чудилось где-то там, в конце Невского проспекта, в самые шумные и радостные дни, ее жалкое, горизонтально лежащее под землею тельце, вероятно, уже распавшееся на сухие кости.

    И тем более – тротуар возле чугунной решетки Симеоновской церкви с течением лет делался для меня каким-то фатально-живучим памятником этой исчезнувшей женщины.

    Я редко проезжаю мимо этого тротуара без того, чтобы не слышать преследующего меня с его плит отвратительного шепота: «memento mori»[8 - «помни о смерти» (лат.).]…

    Еще недавно, в феврале настоящего года, проезжая мимо него на извозчике, я жаловался сидевшему на козлах рыжему мужичку на суровую зиму и говорил ему: «Когда же наступит теплое время?» – А он мне ответил: «Кто ж его знает, барин? У Бога, вишь, как ни стараются, – ничего не разузнают…»

    Я посмотрел на серое морозное небо, вспомнил о теплом солнце, о теплых весенних дождях, стал думать о погоде вообще, о грязных осенних дорогах – и все это вместе, все земное вообще, с чем мы так свыклись, – показалось мне близким до слез, – неотделимым от меня самого до такой степени, что я с невыразимою болью мучительно почувствовал, как ужасно дать все это человеку только на срок, – внедрить его целиком во всю эту природу и затем – убедить его, что все это от него отымется безвозвратно, т. е., что ему, с известной минуты, будет на веки вечные отказано хотя бы в одном вдыхании воздуха, хотя бы в одном взгляде на мир, хотя бы в одной единственной мысли, хотя бы в одной попытке к произнесению слова…

    Андреевский С. А
  14. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    Труднее всего выразить и передать зрительно психические особенности каждого отдельного человека. Как, например, отражается в вашей душе время и пространство? Как рисуется в ней год, с его переходами от одной весны к другой? Как у вас в душе отражается Европа? Россия? Отдельные города?

    Мне, например, дорога из Петербурга в Москву всегда рисуется сверху вниз, как на карте. Год представляется мне в виде круга или колеса, на вершине которого находится зима, а внизу – лето; весна и осень составляют боковые переходы. Месяцы: март, апрель, май чередуются передо мною один за другим, на широкой ленте, по скату к летним месяцам – и затем, от середины лета, идет подъем на осень. Да, осень как бы дает мне чувство восхождения куда-то; зима – стелется ровной дорогой; весна кажется мне цветущею долиною, на которую я смотрю сверху, с невольным ожиданием каких-то новых горизонтов – и наконец, в течение лета я как бы нахожусь в спокойной и ясной низменности. И затем – опять осень…

    А вся Европа, с ее подвижною политическою жизнию текущего времени, передаваемою во все концы мира газетными депешами? Ведь конечно, и эта Европа, с своею жизнию, в каждой голове имеет свою особенную физиономию. Например, в данную минуту: в Париже – Палата депутатов изображает правительство среди рабочих стачек, динамита, сквернословия, среди всемогущей молодой чувственности, среди требовательной жажды жизни, заявляемой всеми классами и всеми возрастами… В Берлине – самоуверенно наслаждается «манией величия» заносчивый Вильгельм II в своей каске с орлом, – воскрешающий средневековую власть и все божественные атрибуты монархии среди своего трудолюбивого и умеренного народа… С разношерстной Австрией кое-как справляется почтенный Франц Иосиф, не отличающийся ровно ничем, кроме своей давности на престоле… У нас… да разве не все равно?

    Я хочу только сказать, что все это вместе взятое складывается у каждого в особую картину и что каждый взрослый человек невольно следит за нею, как за любопытною повестью, которая затем, в день его смерти, обрывается навсегда, а что будет после?.. Занавес опускается.


    Андреевский С. А
  15. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    Как мне жаль всех умирающих! Не говорю о молодых существах, о прелестных женщинах, умирающих от первых родов, о свежей и божественной красоте, предаваемой мукам и гниению, о загадочных, талантливых детях, задушаемых смертью при первом проблеске вполне самобытного, едва раскрытого для жизни сознания… Но когда умирают даже люди более старые, чем я, мне все-таки бесконечно жаль их: они привыкли к жизни, которой они ни у кого не просили, и эта жизнь у них отнимается.

    Переживая их, вдыхая воздух, когда они уже в могиле, я будто чувствую себя пред ними виноватым; мне кажется, что я решительно ничем не заслужил своего бесконечного преимущества пред ними. Они уже ничто, а я еще – все. Положим, и я таков – на время.

    Но мы так устроены, что текущая минута кажется нам необходимою, как бы она ни была ничтожна; не быть в эту минуту на свете – значит превратиться в нуль. И ведь в самом деле: вот вам труп гениальнейшего человека, а вот вам – едва приметная мошка, плавно и самодовольно летящая в лучах солнца. Насколько теперь она выше его. Никакого сравнения быть не может.

    Андреевский С. А
  16. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    Казалось бы, практичнее всего – смотреть на жизнь как на вздор. Мой близкий друг Урусов как-то сказал: «Это большая ошибка, что жизнь считается чем-то важным. Нет! Нельзя так смотреть. Нельзя придавать жизни такого значения: тогда и жизнь будет легче». – Правда, и Лермонтов сказал: «Жизнь – пустая и глупая шутка».

    Но какая разница! Лермонтов это говорит с воплем отчаяния, тогда как Урусов – с непритворною и завидною беспечностью. И я знаю, что с его стороны это не фраза: таково уже свойство его веселой натуры

    Он мне часто приводил придуманное им определение смерти: «Смерть – это обморок, после которого наступает разложение тела»[La mort: une syncope suivie d'un dеsagrеment. Смерть – пауза, следующая за неприятностью (фр.).].

    Как-то, когда я считал себя безнадежно больным, Урусов с участием спросил меня: «Неужели ты боишься смерти? Вечно сознавать себя – да ведь это невероятно утомительно! То ли дело, протянуться на чистом белье, вздохнуть – и баста!»

    Как это ему рисуется! На чистом белье приятный вздох, и все кончено. А что будет предшествовать этому последнему вздоху? Я не малодушествую перед физическими страданиями, но я просто заживо умираю от нестерпимой обиды, когда вижу, что моя душа должна бесследно погибнуть. «Ничтожный для времен – я вечен для себя!», – как сказал Баратынский… Тут нет ни сомнения, ни честолюбия: тут прежде всего – остолбенение мысли перед неведомым кирпичом, который ее, бессмертную, убивает, как муху.

    Но и то сказать: чем же муха – легкая, удивительная муха – не чудо природы?..

    Андреевский С. А
  17. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

  18. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

  19. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

  20. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    Ги де Мопассан. Могила

    Семнадцатого июля тысяча восемьсот восемьдесят третьего года, в половине третьего ночи, сторож Безьерского кладбища, живший в маленьком домике на краю этой обители мертвецов, был разбужен тявканьем собаки, запертой в кухне.
    Он тотчас же сошел вниз и увидел, что собака яростно лает, обнюхивая порог двери, словно чует бродягу, шатающегося вокруг дома. Сторож Венсан взял ружье и осторожно вышел.
    Собака побежала по направлению к аллее генерала Бонне и остановилась возле памятника г-жи Томуазо.
    Неслышно подвигаясь вперед, сторож вскоре заметил огонек в аллее Маланвер. Он пробрался между могилами и стал свидетелем ужасного кощунства.
    Какой-то человек разрыл могилу погребенной недавно молодой женщины и вытащил оттуда ее тело.
    Раскрыть Спойлер

    Потайной фонарик, поставленный на кучу земли, освещал эту отталкивающую сцену.
    Сторож Венсан бросился на преступника, повалил его, связал руки и отвел в полицию.
    Это оказался местный адвокат, по имени Курбатайль, молодой, богатый, занимавший видное положение.
    Его судили. Прокурор напомнил о чудовищных преступлениях сержанта Бертрана, что взволновало публику.
    Дрожь возмущения пробежала по залу. Когда прокурор кончил речь и сел, раздались крики: «Смерть ему! Смерть!» Председатель с большим трудом восстановил порядок.
    Затем он сурово произнес:
    — Подсудимый, что вы можете сказать в свое оправдание?
    Курбатайль, не пожелавший взять себе защитника, поднялся.
    Это был красивый молодой человек, высокий, смуглый, с энергичными чертами лица, открытым и смелым взглядом.
    В публике засвистели.
    Он не смутился и начал говорить. Его голос сначала был несколько глухим и тихим, но мало-помалу окреп.
    — Господин председатель! Господа присяжные!
    Мне нужно сказать немногое. Женщина, могилу которой я осквернил, была моей возлюбленной. Я любил ее.
    Я любил ее, но не чувственной любовью и не просто был привязан к ней душой и сердцем; нет, то была безграничная, всепоглощающая, пылкая и безумная страсть.
    Выслушайте меня.
    Встретив ее впервые, я испытал странное чувство. Это было не удивление, не восторг, не состояние внезапного потрясения: это было чувство блаженства, как если бы я погрузился в теплую ванну. Ее движения были пленительны, ее голос меня обворожил; глядеть на нее было невыразимым наслаждением. И мне казалось, что я уже видел ее когда-то раньше, что я давно ее знаю. В ней было что-то родственное мне по духу.
    Она была как бы ответом на призыв моей души, на вечный, безотчетный призыв к Надежде, к которой мы взываем всю жизнь.
    Узнав ее ближе, я при одной мысли о встрече с нею испытывал невыразимо глубокое волнение; прикосновение ее рук было для меня счастьем, какого я раньше не мог себе представить. Ее улыбка зажигала в моих глазах безумную радость, возбуждала желание бегать, плясать, кататься по земле.
    И вот она стала моей любовницей.
    Больше того, она стала моей жизнью.
    Я уже ничего на свете не ждал, ничего не желал, ни о чем не мечтал.
    Однажды вечером, гуляя вдоль берега реки, мы забрели далеко и попали под дождь. Она простудилась.
    На другой день обнаружилось, что у нее воспаление легких. Неделю спустя она скончалась.
    Во время ее агонии ужас и смятение помешали мне понять, осмыслить происшедшее.
    Когда же она умерла, я так отупел от горя и отчаяния, что в голове у меня не было ни одной мысли. Я только плакал.
    Пока тянулась тяжелая процедура похорон, мои острые, невыразимые муки были все же муками безумца, походили на физическую, ощутимую боль.
    Когда же ее похоронили, зарыли в землю, мои мысли внезапно прояснились, и я пережил такие ужасные душевные страдания, что даже счастье, которое она мне дала, порою казалось мне купленным слишком дорогою ценой.
    И мною овладела навязчивая мысль: «Я больше никогда ее не увижу!»
    Если об этом думаешь целый день, можно сойти с ума! Представьте себе: есть женщина, которую вы обожаете, единственная, ибо во всем мире нет похожей на нее. Эта женщина отдается вам, вступает с вами в таинственный союз, называемый Любовью. Ее глаза, так ласково вам улыбающиеся, кажутся вам необъятнее Вселенной, прекрасней всего существующего в мире. Эта женщина любит вас, и когда она говорит с вами, ее голос переполняет вас счастьем.
    И вдруг она исчезает! Вы только представьте это себе! Она исчезает не только для вас, но для всех, навсегда. Она умерла. Понятно ли вам это слово? Никогда, никогда и нигде не будет больше существовать эта женщина! Эти глаза никогда ничего не увидят; ни один женский голос никогда не произнесет слова так, как произносила их она.
    Никогда не возродится лицо, похожее на ее лицо, Никогда, никогда! Сохраняют формы, в которых отливались статуи; берегут слепки, чтобы воссоздать предметы, их очертания, даже их цвет. Но это тело, это лицо никогда уже не появится на земле. Родятся тысячи человеческих существ, миллионы, миллиарды и даже еще больше, но среди будущих женщин никогда не найдется такой. Возможно ли? От таких мыслей сходят с ума!
    Она жила на свете двадцать лет, не больше, и исчезла навсегда, навсегда, навсегда!
    Она думала, улыбалась, любила меня. И ее нет! Мы в этом мире не больше, чем гибнущие осенью мухи. Ее нет! И я представил себе, как ее тело, такое молодое, горячее, нежное, белое, прекрасное, будет теперь гнить в деревянном ящике под землей. А ее душа, ее мысли? Где они?
    Я больше не увижу ее! Не увижу! Меня преследовала мысль об этом разлагающемся теле, которое я, может быть, все-таки узнаю. И я решил взглянуть на него еще раз.
    Взяв заступ, фонарь, молоток, я перелез через стену кладбища, нашел ее могилу — она, была еще не совсем засыпана.
    Я освободил гроб от земли и приподнял крышку. Ужасный смрад, отвратительный запах гниения пахнул мне в лицо. О, ее постель, благоухавшая ирисами!
    Все же я открыл гроб, осветил его фонарем и увидал ее. Лицо было синим, распухшим, страшным... Струйка черной жидкости текла у нее изо рта.
    И это она! Она! Меня охватил ужас. Но все же я протянул руку и взял ее за волосы, чтобы привлечь к себе это отталкивающее лицо.
    В этот самый момент меня схватили.
    И как после любовных объятий еще чувствуешь аромат женщины, всю ночь я ощущал ужасный запах гнили, запах моей возлюбленной...
    Делайте со мной, что хотите.

    Мертвая тишина царила в зале. Казалось, все ждали чего-то. Присяжные удалились на совещание.
    Когда они через несколько минут вернулись, подсудимый не обнаруживал признаков страха и, казалось, ни о чем не думал.
    Председатель объявил, что присяжные признали его невиновным.
    Он не шевельнулся, но в публике раздались рукоплескания.



    Напечатано в «Жиль Блас» 29 июля 1884 года под псевдонимом Мофриньёз.