Помни о смерти

Тема в разделе 'Тема смерти', создана пользователем Эриль, 16 авг 2019.

  1. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    У каждого из нас есть тело. Никто не отрицает его существования. Просто надо помнить, что оно не вечно, а главное — не считать его своим «я». Для начала нужно проникнуться этой мыслью. Если мы будем медитировать достаточно долго, то для нас она превратится в реальность. Тело существует, оно стареет и оно никому не принадлежит.

    В «Дхаммападе», древнем сборнике стихотворных афоризмов Будды*, есть отрывок, касающийся старения в свете медитации асубха (асубха - медитация о непривлекательности тела).

    Раскрыть Спойлер

    Первая сутра обращена к женщинам — последовательницам Будды, которые были настолько легкомысленны, что приходили слушать его в веселом настроении, выпив вина. Будда обращается к ним так:
    Что за смех, что за радость,
    Если вы постоянно пылаете?
    Окруженные тьмой,
    Разве вы не ищете лампу?

    Пламя, о котором говорится во второй строке, — это пламя желания, то самое, о котором Будда говорил в своей знаменитой проповеди. Весь мир, по его словам, объят пламенем жадности, ненависти и обмана. Женщины веселятся, но не понимают, насколько они порабощены своим желанием. Тьма, окружающая их, — это тьма невежества. Им следует искать свет.

    Во второй строфе речь идет об известной куртизанке, которая недавно умерла. Куртизанка изображена в разные моменты своей жизни. Даже ее прекрасное лицо — очевидно, приукрашенное косметикой, — скрывает мрачное будущее.
    Посмотри на приукрашенный образ,
    Гноящиеся раны, покрытые гримом,
    Больная, и все же предмет многих желаний,
    В которых нет ничего долговечного или надежного.


    «Многие желания» — это желания мужчин переспать с ней. Эта строфа дает два изображения тела: приукрашенное представление о себе и тело внутри тела, которое постоянно гниет. Стихи как бы подразумевают следующую мысль: если бы вы видели, во что в итоге превратится это тело, вы не привязывались бы к нему слишком сильно.

    Третья строфа развивает тот же образ. Она написана в духе медитации асубха и возбуждает страх и отвращение к телу, чтобы предотвратить его идеализацию.
    Изношенное тело,
    Гнездо болезней, разлагается.
    Это гнилое скопление
    Наверняка распадется на части,
    Поскольку жизнь окружена смертью.


    Четвертая строфа посвящена еще одному виду медитации. Монахи заходят в склеп, чтобы посмотреть на тела, находящиеся в разном состоянии разложения. Они рассматривают скелеты, отдельные кости, оставшиеся от них. С течением времени кости превращаются в прах. Монахи видят этот прах. Затем пыль рассеивается, и от того, что некогда было человеком, не остается и следа.
    Видеть эти кости,
    Раскиданные,
    Как тыквы по осени,
    Пепельно–серые —
    Какая в этом радость?

    За этой строфой стоит следующая история: молодые монахи решили, что они стали просветленными, хотя на самом деле они достигли только определенной степени концентрации. Будда привел их в склеп, чтобы посмотреть, так ли равнодушно они будут созерцать человеческие останки. И монахи поняли, что им еще рано прекращать занятия медитацией.

    Пятая строфа рассказывает о прекрасной царице, которая мало интересовалась учением Будды, но часто любовалась собой. Будда дал ей возможность посмотреть на себя со стороны и заставил царицу представить, как будет стариться ее облик, показав неизбежные перемены, которые ее ждут.
    Город, сделанный из костей,
    Одетый плотью и кровью,
    Чьи скрытые сокровища суть
    Гордость и презрение,
    Старость и смерть.


    Шестая строфа показывает, что закону старения и тлена подвержены даже богатые люди, что он не щадит царские семьи, также как и всех остальных людей. Кроме того, здесь идет речь о той части нашего «я», которая не стареет.
    Даже царские колесницы,
    Прекрасно украшенные,
    Разваливаются,
    Так же и тело
    Становится добычей старости.
    Но Дхамма добрых людей
    Не стареет:
    Добрые говорят об этом цивилизованным.

    «Добрые» — это люди, которые знают истинную правду. «Цивилизованные» — те, кто охотно готов обучаться, люди, стремящиеся к тому, что находится вне времени.

    Седьмая строфа описывает людей, не развивающихся внутренне, тех, кто созревает физически, но не духовно.
    Этот неслушающий человек
    Растет, как бык.
    Его мускулы увеличиваются,
    А ум — нет.


    Восьмая и девятая строфы — самые знаменитые в «Дхаммападе». Их также называют «Победная песнь».
    Чередою многих рождений я прошел
    без награды,
    без отдыха
    в поисках строителя дома.
    Больно рождаться
    снова и снова.
    Строитель, я вижу тебя!
    Ты больше не построишь дом.
    Все твои стропила сломаны,
    столб опоры уничтожен,
    ушедший в Бесформенное ум
    достиг предела желаний.


    На первый взгляд эти строфы говорят не о старении, а о смерти и воскрешении. На Западе люди не очень верят в воскрешение после смерти. Говорящий эти стихи достиг нирваны и вышел из вечного круга смерти и повторного рождения. Можно воспринимать эти строки как рассказ о том, что происходит здесь и сейчас. В земной жизни «я» снова рождается всякий раз, когда мы прикипаем душой к тому, что считаем своим, — к настроению, чувству, душевному состоянию. Такая чреда повторных рождений в буквальном смысле слова измучивает человека. Это настоящая работа по обслуживанию своего «я» с его многочисленными симпатиями и антипатиями, душевными ранами.

    Именно такое повторное рождение происходит, когда мы чувствуем боль в суставах и говорим себе: «Я стар». Внезапно мы рождаемся заново, в новом обличье, чтобы испытать новые страдания. Взглянув на происходящее со стороны, мы вольны отказаться от участия в этом процессе. Тогда «я» не будет создано, дом не будет построен. Среди повседневной жизни мы можем прийти к нирване.

    В последних двух строфах говорится о людях, которые не в силах выбрать между жизнью духа и мирской жизнью. Можно жить одновременно и той и другой жизнью, а можно не жить ни одной из них, не уходить в них полностью. Тогда наши дни станут однообразными и пустыми.
    Не живя целомудренной жизнью
    И не накапливая богатства в юности,
    Они впустую тратят время, как старые цапли
    На высохшем озере, где нет рыбы.
    Не живя целомудренной жизнью
    И не накапливая богатства в юности,
    Они лежат,
    Как стрелы, не попавшие в цель,
    Вздыхая по старым временам.



    Ларри Розенберг 'Жизнь в свете смерти'
  2. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

  3. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    Без названия.jpeg

    Читать

    Это фрагмент из книги Глена Мулина "Смерть и умирание в тибетской традиции". Он состоит из двух частей. В первой частей – предварительная практика (ее выполняют до медитации смерти), во второй – несколько способов медитации смерти.

    Часть 1

    Есть множество людей, изучающих и практикующих Дхарму на словах, но никогда не озаривших свои сердца сущностью практики. Их Дхарма остается на устах, потому что они не уделяют достаточно времени медитации смерти и непостоянства.

    Недостатки от нерегулярного обдумывания реальности смерти многочисленны, но их можно объединить в следующие шесть групп:

    Раскрыть Спойлер

    1) Не занимаясь медитацией смерти, мы не будем внимательно практиковать Дхарму. Все наше время будет потрачено на мирские дела.

    Один из первых кадампинских учителей заметил: «Если, проснувшись утром, вы не медитировали о смерти, — все утро потрачено напрасно. Если вы не медитировали в полдень — день потерян, а если вы не делали этого и вечером — то и ночь прошла впустую».

    Так большинство людей растрачивает всю свою жизнь.

    2) Даже если мы немного практикуем Дхарму, наша практика по большей части превращается просто в откладывание.

    Есть много тибетцев, которые говорят своему гуру, что скоро выполнят обет затворничества. Но не делая достаточно медитацию смерти, они откладывают его год за годом. И в конце концов умирают, так и не выполнив обета.

    3) Практика остается нечистой и смешанной с мирскими амбициями, такими как восемь мирских воззрений.

    Многие изучающие буддизм больше мечтают о том, чтобы стать учеными знаменитостями, чем о достижении духовной реализации.

    Атишу однажды спросили: «Если кто-то хочет счастья только в этой жизни, чего он достигнет?» Атиша ответил: «Того, чего хочет». «А что будет после?» — спросил ученик. «Перерождение в одном из низших миров», — был ответ.

    Говорят, что для того, чтобы практиковать Дхарму хорошо, нужно отказаться от жизни. Что это значит? Вовсе не то, что вы должны отказаться от нынешнего образа жизни, от дома, от собственности или положения в обществе. Это значит, что мы должны преодолеть восемь мирских воззрений: желания богатства, славы, похвал и удовольствий, а также желания избежать бедности, дурной репутации, порицаний и неудобств. Различие между подлинным духовным практиком и ложным просто. Первый отказывается от восьми мирских воззрений, второй нет, и потому живет под их ограничивающей властью.

    Геше Потова однажды спросил Ламу Дром Тонпа: «Где граница между религией и нерелигией?» Лама Дром ответил: «То, что противостоит верованиям мирских людей, — это религия, а то, что соглашается с мирскими взглядами, не религия».

    4) Наша практика будет неустойчивой. Занимаясь практикой, мы отступаем при первом же препятствии.

    Маленький колючий куст рос у пещеры кадампинского Геше Кара Кунжунга. Каждый раз, входя и выходя из пещеры, он оцарапывался о колючки. Этот колючий куст оставался там до его смерти, так как великий йогин столь усердно занимался практикой, что не хотел терять и нескольких минут, чтобы выкорчевать этот куст. Он реализовал плод медитации смерти.

    5) Мы продолжаем создавать отрицательную карму.


    Без постоянного осознания смерти сохраняется привязанность к явлениям этой жизни. Друзья и родственники считаются более достойными уважения, чем посторонние и враги (те, кто вредят нам). Такое эмоциональное неравновесие сплетает бесконечную нить искажения сознания, которое в свою очередь порождает нескончаемую отрицательную карму. Так теряется счастье в этой жизни и в будущих жизнях.

    6) Человек умирает в состоянии сожаления.

    Ясно, что смерть наступит. Если человек не жил в осознании ее, она придет неожиданно. В критический момент он поймет, что все материалистически ориенти-рованные подходы, которые он развивал целую жизнь, вовсе не имеют цены, что богатства, друзья и власть бесполезны. Когда приходит смерть, ничто, кроме духовной реализации, не имеет цены, но, пренебрегая медитацией смерти, человек пренебрегал всеми другими духовными практиками и теперь стоит с пустыми руками. Сожаление наполняет его ум.

    Индийский учитель Шантидева писал:

    Когда посланцы смерти схватят,
    Помогут ли друзья, родные?
    Одна защита в этот миг —
    То сила твоего добра.
    Но вот ее не накопил ты.

    Кадампинский Геше Кармапа однажды заметил, что мы должны бояться смерти сейчас, пока у нас еще есть время действовать, а в момент смерти мы должны быть бесстрашны. Обычно же положение прямо противоположное. Пока обычный человек силен и здоров, он никогда не думает о смерти, а когда приходит смерть, сердце его сжимается от ужаса.

    Большинство практикующих никогда не начинает практиковать по-настоящему. Каждый день они откладывают. А на смертном ложе молятся о еще нескольких днях жизни, чтобы совершить то, чем так долго пренебрегали. Но теперь, в когтях смерти, практика — только воспоминание. Подобно куску мяса, что вы держали в руках, но, не успев съесть, выронили, а теперь уж он в желудке собаки и никогда не вернется обратно. Хотя жалеть тут бессмысленно, но все же появляется сожаление.


    Продолжение....
  4. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    Преимущества медитации смерти также безграничны.
    Но иногда мы рассматриваем их в шести категориях.


    Раскрыть Спойлер

    1) Жизнь становится целенаправленной.

    Сказано в «Маха-паринирвана-сутре»:

    Из всех следов след слона наибольший.
    Подобно же из всех медитаций наивысшая
    Та, что о смерти.
    Если вы правильно практикуете медитацию смерти, ваш ум устремится к поискам более глубокого понимания жизни. Мы видим это в жизнеописаниях святых прошлого. Сам Будда отвратился от привязанности к мирскому бытию, увидев сначала больного, затем старика и, наконец, мертвеца. Йог Миларепа решился оставить черную магию и искать более целенаправленный путь, когда стал свидетелем реакции своего учителя магии на смерть его покровителя.

    2) Медитация смерти — это исключительно сильное средство от заблуждений ума, от клеш.

    Сильнейшим средством от заблуждений и болезненных эмоций является медитация Пустоты, истинной природы явлений. Осознание смерти — второе по значению. Если вспоминать о смерти, когда появляется привязанность или гнев, эта клеша моментально разлетается, как камень под ударом молота.

    Йогины и махасиддхи древней Индии ели из чаш, сделанных из человеческих черепов, и пользовались ритуальными трубами из берцовых костей. Монахи часто рисовали черепа на дверях умывальных комнат. Это делали не для того, чтобы пугать людей, но чтобы поддержать осознание смерти. Даже теперь во многих буддийских храмах висит икона Владыки смерти, держащего в зубах всю сансару. Это изображение обычно помещают у входа в храм не как украшение, но для напоминания приходящим о смерти и непостоянстве. В тантрийской практике кладбища, заполненные трупами и т.п., предстают как окружение мистической мандалы.

    3) Медитацию смерти нужно делать в начале каждой практики, чтобы воодушевить себя на вступление в нее и усердное исполнение.

    4) Она важна в середине каждой практики, так как воодушевляет нас продолжать усилия упорно и четко.

    5) Она важна в конце каждой практики, так как воодушевляет нас завершить и совершенствовать
    усилия.


    Поэтому она ценна в начале, середине и конце, помогая нам браться за практику, поддерживать ее и завершать.

    Некоторые из тех, кто берется за практику медитации смерти впервые, испытывают такую сильную реакцию на нее и развивают в себе такое сильное чувство отречения, что теряют перспективу своего пути и неподготовленные пускаются в долгое медитационное затворничество, надеясь на мгновенное Пробуждение. Но через несколько месяцев их энтузиазм утрачивается, и они стремятся вернуться домой, но слишком смущены нарушением плана затворничества, провозглашенного ранее столь гордо. Не желая ни оставаться в затворничестве, ни уйти, они кончают проклятиями своему отречению от мирского, в котором теперь видят источник неприятностей и раздражения.

    Итак, медитация смерти очень сильна. Но мы должны позаботиться в начале быть умеренными, чтобы не перегнуть палку.

    6) Мы умрем счастливо и без сожалений.

    Если при жизни поддерживать осознание смерти, наша жизнь самопроизвольно начинает склоняться в сторону добра и практики Дхармы. Смерть не будет неожиданностью и не принесет ни страха, ни сожаления.

    Говорят, что люди, практикующие на пределе своих возможностей, умирают в состоянии острого блаженства. Средний практикующий умирает счастливым. Даже у начинающего не будет ни страха, ни ужаса в момент смерти. Нам следует нацелить себя на достижение по крайней мере наименьшего из этих результатов.

    Миларепа однажды сказал: «Напуганный смертью, я бежал в горы. Теперь через медитацию я понял подлинную природу ума и больше не нуждаюсь в страхе».

    Если мы практикуем так же усердно, как Миларепа, нет причины, почему бы нам не достичь той же стадии реализации. У нас та же жизненная форма и духовные возможности, что у Миларепы, а различные методы, использованные им для достижения Пробуждения, дошли до нас в ненарушенной линии преемственности. Некоторым образом наши возможности Пробуждения даже больше, так как множество устных передач, недоступных Миларепе, доступно нам сегодня.

    Таковы недостатки от отсутствия регулярной медитации смерти и преимущества от ее исполнения. Нам следует обдумывать их каждый день в качестве предварительной практики до собственно медитации смерти.


    Продолжение...
  5. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    Часть 2

    Как выполняется медитация смерти? Есть множество методов и в колеснице сутр, и тантр.
    В системе сутр известны два популярных метода:

    1) «Три корня, девять рассуждений и три убеждения» и
    2) «Процесс проигрывания смерти».


    Раскрыть Спойлер

    1) Первый из них, известный как «три корня, девять рассуждений и три убеждения», - это кадампинский метод, изложенный в Тибете в таких священных книгах, как «Драгоценное украшение освобождения» Гампопы и «Большое руководство к этапам Пути Пробуждения» Цзонхавы.

    Занятия начинают обдумыванием шести недостатков при отсутствии медитации смерти и шести преимуществ при ее исполнении, как указано выше.

    Медитацию начинают обращением ума к первому корню, неизбежности смерти, а затем размышляя о трех обосновывающих рассуждениях: в прошлом смерть приходила к каждому; наша жизнь непрерывно уходит, и нет способа остановить наше время или продлить жизнь на неопределенное время; наша жизнь состоит из преходящих обстоятельств, лишь немногие из которых относятся или посвящены практике Дхармы. Это приводит нас к первому убеждению: практиковать Дхарму и проникать в сущность жизни.

    Затем мы обращаем ум ко второму корню, неопределенности времени смерти или продолжительности нашей жизни. Это обдумывается в связи с тремя обосновывающими рассуждениями: продолжительность человеческой жизни неопределенна; причины жизни немноги, а возможности смерти многочисленны; наше тело очень хрупко и легко разрушается.

    Размышление об этих трех рассуждениях приводит нас к убеждению практиковать Дхарму немедленно.

    Наконец, мы продвигаемся к третьему корню, тому факту, что в момент смерти только наши духовные достижения имеют цену. Здесь мы следуем трем путям рассуждений: друзья и родные не могут помочь нам в этот момент; наше богатство, собственность или мирская власть бесполезны для нас; даже наше разрушающееся тело, оставляемое как куча мусора, не имеет значения для нас тогда. Это приводит нас к рож-дению третьего убеждения: практиковать Дхарму чисто, не смешивая наши усилия с мирскими воззрениями.

    Следует практиковаться как в медитации размышлений, так и в сосредоточенной медитации. В первой из них человек просматривает все пункты медитации, тратя только несколько минут на каждый пункт. В сосредоточенной медитации он фиксирует ум на одном из пунктов около получаса. В обычае Тибета было применение медитации размышлений о предмете в течение первого месяца специальных занятий медитацией. После освоения этого метода его использовали для беглого просмотра перед занятиями медитацией и каждый день переносили внимание на следующий пункт. В медитации смерти это означало бы: брать один пункт из девяти и менять его каждый день, пока не будут охвачены все девять тем. Таким образом следует обдумывать весь метод, как предварение перед каждым занятием, большая часть которого посвящается сосре-доточенной медитации на отдельной теме, прокручивая все пункты метода примерно за неделю.

    В заключение каждого занятия следует еще раз быстро просмотреть все девять рассуждений, укрепить три убеждения и прочитать молитву посвящения, подобную следующей:

    Силою этой практики
    Пусть я быстро достигну совершенного состояния будды.
    Пусть я помогу всем живым существам
    Получить то же состояние вечной радости и блага.


    2) Второй метод медитации смерти известен как «процесс проигрывания смерти». Он выполняется как экзотерическими, так и эзотерическими средствами.

    Экзотерический, или общий, метод включает внешние и внутренние способы. Внешний способ — это пребывание в том месте, где кладут трупы, и наблюдение за стадиями разложения, держа в уме мысль о том, что эти трупы — судьба, ждущая твое собственное тело.

    Внутренний способ — представление себя лежащим на смертном ложе в ожидании смерти. Представить, что ваши родители, родственники и друзья собрались вокруг вас, плача и причитая. Лицо ваше покрывается мертвенный бледностью, ноздри западают, губы пересыхают, тело утрачивает всякую привлекательность. Температура падает, дыхание становится тяжелым, вы начинаете выдыхать более глубоко, чем вдыхать. Все дурное, совершенное вами при жизни, приходит вам на ум, и вас охватывает раскаяние. Вы ищете, кто бы вам помог, но никто не поможет.

    Эзотерическая практика медитации смерти в процессе проигрывания гораздо более сложна. Это метод общий всем системам высшей йога-тантры всех школ тибетского буддизма. Поскольку он связан с тайной ваджраяной, то должен практиковаться только посвященными.

  6. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    thumb_4585_work_middle.jpeg


    Антоний Сурожский (Блум), митрополит

    Жизнь. Болезнь. Смерть

    Ценность времени

    Подумайте, каков был бы каждый момент нашей жизни, если бы мы знали, что он может стать последним, что этот момент нам дан, чтобы достичь какого-то совершенства, что слова, которые мы произносим - последние наши слова, и поэтому должны выражать всю красоту, всю мудрость, все знание, но также и в первую очередь - всю любовь, которой мы научились в течение своей жизни, коротка ли она была или длинна. Как бы мы поступали в наших взаимных отношениях, если бы настоящий миг был единственным в нашем распоряжении и если бы этот миг должен был выразить, воплотить всю нашу любовь и заботу? Мы жили бы с напряженностью и с глубиной, иначе нам недоступными. И мы редко сознаем что такое настоящий миг. Мы переходим из прошлого в будущее и не переживаем реально и в полноте настоящий момент.
    Раскрыть Спойлер

    Достоевский в дневнике рассказывает о том, что случилось с ним, когда, приговоренный к смерти, он стоял перед казнью, - как он стоял и смотрел вокруг себя. Как великолепен был свет, и как чудесен воздух, которым он дышал, и как прекрасен мир вокруг, как драгоценен каждый миг, пока он был еще жив, хотя на грани смерти. О, - сказал он в тот миг, - если бы мне даровали жизнь, ни одно мгновение ее я не потерял бы... Жизнь была дарована, - и сколько ее было растеряно!

    Если бы мы сознавали это, как бы мы относились друг ко другу, да и к себе самим? Если бы я знал, если бы вы знали, что человек, с которым вы разговариваете, может вот-вот умереть, и что звук вашего голоса, содержание ваших слов, ваши движения, ваше отношение к нему, ваши намерения станут последним, что он воспримет и унесет в вечность - как внимательно, как заботливо, с какой любовью мы бы поступали!.. Опыт показывает, что перед лицом смерти стирается всякая обида, горечь, взаимное отвержение. Смерть слишком велика рядом с тем, что должно бы быть ничтожно даже в масштабе временной жизни.

    Таким образом, смерть, мысль о ней, память о ней - как бы единственное, что придает жизни высший смысл. Жить в уровень требований смерти означает жить так, чтобы смерть могла прийти в любой момент и встретить нас на гребне волны, а не на ее спаде, так, чтобы наши последние слова не были пустыми и наше последнее движение не было легкомысленным жестом. Те из нас, кому случилось жить какое-то время с умирающим человеком, с человеком, который осознавал, как и мы, приближение смерти, вероятно, поняли, что присутствие смерти может означать для взаимных отношений. Оно означает, что каждое слово должно содержать все благоговение, всю красоту, всю гармонию и любовь, которые как бы спали в этих отношениях. Оно означает, что нет ничего слишком мелкого, потому что все, как бы ни было оно мало, может быть выражением любви или ее отрицанием.
  7. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    image006(16).jpg
    Раскрыть Спойлер
  8. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    6464.jpg
    Мишель Монтень.

    О том, что философствовать - это значит учиться умирать.


    "Мне представляется, однако, что существует путь, позволяющий нам познакомиться со смертью и до некоторой степени ее испытать. Мы можем получить собственный опыт смерти, если не полный и совершенный, то по крайней мере не бесполезный, и это сделает нас более защищенными и уверенными. Нам не добраться до самой крепости смерти, но мы можем приблизиться к ней, разведать местность; если сам ее форт нам недоступен, то мы в состоянии хотя бы увидеть и освоить подступы к нему".

    Раскрыть Спойлер

    Цицерон говорит, что философствовать - это не что иное, как
    приуготовлять себя к смерти. И это тем более верно, ибо исследование и
    размышление влекут нашу душу за пределы нашего бренного "я", отрывают ее от
    тела, а это и есть некое предвосхищение и подобие смерти; короче говоря, вся
    мудрость и все рассуждения в нашем мире сводятся, в конечном итоге, к тому,
    чтобы научить нас не бояться смерти.

    ____________

    Что касается смерти, то она неизбежна:
    Из чего следует, что если она внушает нам страх, то это является вечным
    источником наших мучений, облегчить которые невозможно. Она подкрадывается к
    нам отовсюду. Мы можем, сколько угодно, оборачиваться во все стороны, как мы
    делаем это в подозрительных местах,но она всегда угрожает, словно скала Тантала".

    Наши парламенты нередко отсылают преступников для исполнения над ними смертного
    приговора в то самое место, где совершено преступление. Заходите с ними по дороге
    в роскошнейшие дома, угощайте их там изысканнейшими явствами и напитками,
    "ни сицилийские яства не будут услаждать его, ни пение птиц и игра на
    кифаре не возвратят ему сна (лат)".

    Думаете ли вы, что они смогут испытать от этого удовольствие и что конечная цель
    их путешествия, которая у них всегда перед глазами, не отобьёт у них вкуса ко всей
    этой роскоши, и та не поблекнет для них? "Он тревожится о пути, считает дни, отмеряет жизнь дальностью дорог и мучим мыслями о грядущих бедствиях (лат)".

    ______________


    Конечная точка нашего жизненного пути - это смерть, предел наших
    стремлений, и если она вселяет в нас ужас, то можно ли сделать хотя бы
    один-единственный шаг, не дрожа при этом, как в лихорадке? Лекарство,
    применяемое невежественными людьми - вовсе не думать о ней. Но какая
    животная тупость нужна для того, чтобы обладать такой слепотой! Таким только
    и взнуздывать осла с хвоста.

    ______________


    И нет ничего удивительного, что подобные люди нередко попадаются в западню.
    Они страшатся назвать смерть по имени, и большинство из них при произнесении
    кем-нибудь этого слова крестится так же, как при упоминании дьявола. И так
    как в завещании необходимо упомянуть смерть, то не ждите, чтобы они подумали
    о его составлении прежде, чем врач произнесет над ними свой последний
    приговор; и одному богу известно, в каком состоянии находятся их умственные
    способности, когда, терзаемые смертными муками и страхом, они принимаются,
    наконец, стряпать его.

    Так как слог, обозначавший на языке римлян "смерть", слишком резал
    их слух, и в его звучании им слышалось нечто зловещее, они научились либо
    избегать его вовсе, либо заменять перифразами. Вместо того, чтобы сказать
    "он умер", они говорили "он перестал жить" или "он отжил свое". Поскольку
    здесь упоминается жизнь, хотя бы и завершившаяся, это приносило им известное
    утешение. Мы заимствовали отсюда наше: "покойный господин имя рек". При
    случае, как говорится, слово дороже денег. Я родился между одиннадцатью
    часами и полночью, в последний день февраля тысяча пятьсот тридцать третьего
    года по нашему нынешнему летоисчислению, то есть, считая началом года
    январь". Две недели тому назад закончился тридцать девятый год моей жизни, и
    мне следует прожить, по крайней мере, еще столько же. Было бы
    безрассудством, однако, воздерживаться от мыслей о такой далекой, казалось
    бы, вещи. В самом деле, и стар и млад одинаково сходят в могилу. Всякий не
    иначе уходит из жизни, как если бы он только что вступил в нее.

    _____________________

    Люди снуют взад и вперед, топчутся на одном месте,
    пляшут, а смерти нет и в помине. Все хорошо, все как нельзя лучше. Но если
    она нагрянет, - к ним ли самим или к их женам, детям, друзьям, захватив их
    врасплох, беззащитными, - какие мучения, какие вопли, какая ярость и какое
    отчаянье сразу овладевают ими! Видели ли вы кого-нибудь таким же
    подавленным, настолько же изменившимся, настолько смятенным? Следовало бы
    поразмыслить об этих вещах заранее. А такая животная беззаботность, - если
    только она возможна у сколько-нибудь мыслящего человека (по-моему, она
    совершенно невозможна) - заставляет нас слишком дорогою ценой покупать ее
    блага. Если бы смерть была подобна врагу, от которого можно убежать, я
    посоветовал бы воспользоваться этим оружием трусов. Но так как от нее
    ускользнуть невозможно, ибо она одинаково настигает беглеца, будь он плут
    или честный человек.

    И так как даже наилучшая броня от нее не обережет,
    давайте научимся встречать ее грудью и вступать с нею в единоборство. И,
    чтобы отнять у нее главный козырь, изберем путь, прямо противоположный
    обычному. Лишим ее загадочности, присмотримся к ней, приучимся к ней,
    размышляя о ней чаще, нежели о чем-либо другом. Будемте всюду и всегда
    вызывать в себе ее образ и притом во всех возможных ее обличиях. Если под
    нами споткнется конь, если с крыши упадет черепица, если мы наколемся о
    булавку, будем повторять себе всякий раз: "А что, если это и есть сама
    смерть?" Благодаря этому мы окрепнем, сделаемся более стойкими. Посреди
    празднества, в разгар веселья пусть неизменно звучит в наших ушах все тот же
    припев, напоминающий о нашем уделе; не будем позволять удовольствиям
    захватывать нас настолько, чтобы время от времени у нас не мелькала мысль:
    как наша веселость непрочна, будучи постоянно мишенью для смерти, и каким
    только нежданным ударам ни подвержена наша жизнь! Так поступали египтяне, у
    которых был обычай вносить в торжественную залу, наряду с самыми лучшими
    явствами и напитками, мумию какого- нибудь покойника, чтобы она служила
    напоминанием для пирующих.

    _____________________


    Неизвестно, где поджидает нас смерть; так будем же ожидать ее всюду.
    Размышлять о смерти - значит размышлять о свободе. Кто научился умирать, тот
    разучился быть рабом. Готовность умереть избавляет нас от всякого подчинения
    и принуждения. И нет в жизни зла для того, кто постиг, что потерять жизнь -
    не зло.



  9. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    img39.jpg

    «Мы должны больше думать о смерти и приучать себя к мысли о ней. Мы не можем позволить страху смерти подобраться к нам неожиданно. Мы должны свыкнуться со страхом, и один из способов — это писать о ней. Не думаю, что сочинения и мысли о смерти характерны только для стариков. Я считаю, что чем раньше человек начинает думать о смерти, тем меньше дурацких ошибок он совершит».

    «Страх смерти, может быть, самое сильное чувство. Иногда я думаю, что сильнее переживания просто нет».


    Раскрыть Спойлер

    Шостакович и смерть

    Великий Шостакович много думал о смерти. Он не верил в бессмертие души, смерть внушала ему ужас, о чем он сам не единожды говорил, и этот ужас он бездонно глубоко выразил в своей музыке. Медленная часть 15 симфонии, 8-й квартет. В этой музыке – обреченность, оцепенение перед смертью, за которой нет спасения. Слушая эту музыку, я испытываю безумную жалость к человеку, заглянувшему ТУДА и ничего ТАМ не увидевшему кроме тлена, и одновременно восхищение силой духа человека, ЗНАЮЩЕГО эту тайну.



    Вот отрывок из интервью на тему смерти, данного композитором незадолго до его ухода.

    "Вероятно, вас заинтересует, почему же я вдруг решил так много внимания уделить вот такому жестокому и ужасному явлению, как смерть. Не потому, что мне уже много лет, и не потому, что вокруг меня, выражаясь языком артиллериста, падают снаряды и я теряю своих друзей, близких…
    Я отчасти пытаюсь полемизировать с великими классиками, которые затрагивали тему смерти в своем творчестве… Вот вспомним смерть Бориса Годунова: когда Борис Годунов помер, то наступает какое-то просветление. Вспомним “Отелло” Верди: когда вся трагедия кончается и гибнут Дездемона и Отелло, звучит прекрасное успокоение…

    Все это происходит, как мне кажется, от разного рода религиозных учений, которые внушали, что жизнь может быть, плоха, но когда ты умрешь, то все будет хорошо и тебя там ждет полное успокоение. Вот мне кажется, что я отчасти иду по стопам великого русского композитора Мусоргского. Его цикл “Песни и пляски смерти”, может быть, и не весь, но “Полководец”, скажем, – это большой протест против смерти и напоминание о том, что надо жизнь свою прожить честно, благородно, порядочно…

    Потому что, увы, еще не скоро ученые наши додумаются до бессмертия. Нас это ждет – всех. Ничего хорошего в таком конце жизни нашей я не вижу." (С.)
  10. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    719845abf44c8ce7d7e1063dda58f676.jpg

    ЧИТАТЬ

    ЛИЦОМ К ЛИЦУ СО СМЕРТЬЮ
    ...Разве не должны мы прислушаться к словам Гьялсе Ринпоче:
    Строить планы на будущее – все равно, что рыбачить в сухом ущелье.
    Ничто никогда не будет так, как ты хотел, так что откажись от всех своих расчетов и стремлений.
    Если тебе обязательно нужно о чем-то думать –
    Пусть это будет неизвестность часа твоей смерти...​
    Раскрыть Спойлер

    Главный праздник в году у тибетцев – Новый Год, и это похоже на Рождество, Пасху, День Благодарения и ваши именины, слитые воедино. Жизнь великого мастера Патрула Ринпоче была полна эксцентрических эпизодов, в которых воплощалось его учение. Вместо того, чтобы весело праздновать Новый Год и поздравлять окружающих, Патрул Ринпоче плакал. Когда его спросили, почему, он ответил, что прошел еще один год, и столь много людей еще на один год приблизилось к смерти, так и не подготовившись к ней.
    Подумайте о том, что наверняка когда-нибудь случалось почти с каждым из нас. Вот мы идем по улице, размышляя о чем-то интересном, о чем-то важном или просто слушая свой плейер. Мимо проносится автомобиль и чуть не сбивает нас.
    Включите телевизор или просмотрите газету: везде вы увидите смерть. Но разве эти жертвы аварий и крушений ожидали, что они умрут? Они принимали жизнь, как данное, так же, как мы. Как часто мы слышим о знакомых или друзьях, неожиданно умерших? Нам даже не нужно страдать от болезни, чтобы умереть: наши тела могут внезапно выйти из строя, так же, как наши автомобили. Один день мы можем чувствовать себя прекрасно, а на следующий – плохо, и умереть. Миларепа пел:
    Когда ты силен и здоров,
    Ты и не думаешь о болезни,
    Но она поражает внезапно,
    Как удар молнии.
    Вовлеченный в мирские дела,
    Ты и не думаешь о смерти;
    Она налетает как гром,
    Обрушиваясь на твою голову.​
    Иногда нам нужно встряхивать себя и серьезно спрашивать: "А что, если я сегодня умру? Что тогда?" Мы не знаем, проснемся ли мы завтра вообще или где мы проснемся. Если вы выдохнули и не можете вдохнуть – вы мертвы. Это вот так просто. Как говорит тибетская пословица: "Hикогда не знаешь, что наступит раньше, – следующий день или следующая жизнь".
    Некоторые из знаменитых тибетских мастеров-мыслителей, ложась спать, опустошали свои чаши и оставляли их у постели, перевернув. Они никогда не были уверены, потребуются ли им чаши утром – проснутся ли они. Они даже гасили на ночь огонь в очагах, не оставляя тлеющих углей, чтобы разжечь их утром. Они жили от мгновения к мгновению, с вероятностью неизбежной смерти.
    Около жилища отшельника Джикме Лингпа был пруд, через который ему было трудно переправляться. Его ученики предложили построить для него мост, но он ответил: "Зачем? Кто знает, буду ли я жив, чтобы ночевать там сегодня?"
    Некоторые мастера пробуют пробудить в нас понимание хрупкости жизни с помощью еще более ясных образов: они приказывают нам думать о себе, как о приговоренном, последний раз в жизни выходящем из своей камеры; как о рыбе, бьющейся в сети; как о животном на бойне, ожидающем своей очереди быть убитым.
    Другие советуют своим ученикам создавать в воображении живые картины собственной смерти, спокойно и четко рассматривая их: ощущения, боль, панику, беспомощность, горе близких, осознание того, что они сделали или не сделали со своими жизнями.
    Тело вытянулось на последнем ложе,
    Голоса шепчут последние слова,
    Ум следит, как ускользает последнее воспоминание:
    Когда эта драма разыграется для тебя?​
    Важно спокойно, вновь и вновь, размышлять о том, что смерть реальна, и является без предупреждения. Не будьте подобны голубю из тибетской пословицы. Всю ночь он возится, устраивая свою постель, и восход уже наступает, а у него так и не было времени заснуть. Как сказал замечательный мастер двенадцатого века Дракпа Гьялцен: "Люди всю свою жизнь тратят на то, чтобы готовиться, готовиться, готовиться... Только для того, чтобы встретить следующую жизнь неготовыми".
  11. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    Страх смерти (эссе)

    Мы во вселенной давно. Собраны из атомов и элементов. Представляем собою конструкции. Имеем органы чувств и манипуляций. Размножаемся и обстраиваемся.
    Нас атакуют болезни и бедствия. Мы выживаем и сопротивляемся. Мы соперничаем друг с другом. Мы хотим комфорта и уюта. Мы хотим есть вкусное и спать в тепле. И… всё бы это хорошо.
    Но у нас есть масштабная проблема.
    Это сознание.
    Гигантская вселенная Сознания. Бескрайний океан Сознания.
    Раскрыть Спойлер
    Сознание преследует вас, даже когда вы опускаетесь до скотского состояния.

    Сознание пронизывает ваше тело, ваши клетки, ваш мозг.
    Сознание преследует вас и ночью. Оно врывается волнами снов.
    И даже когда вы больны или пьяны, сознание извергается из вас бредом.
    А коммунисты ещё утверждали, что первична материя. Вот почему коммунистическое учение от тупых и для тупых. Выбрасывается очевидное – приоритет Сознания, и назначается первичной материя – временное скопление частичек в океане Сознания, которое играет этими скоплениями в виде людей, планет и звёзд - изнутри и извне. Так играет, что коммунисты типа Карла Маркса, Фридриха Энгельса, Владимира Ульянова и Иосифа Джугашвили этого не замечают и не признают. Они даже не могут понять, что элементы и атомы, которые они называют материей - есть "загустевшие" частички Сознания.

    Отчего же так?
    Оттого, что Сознание – это невероятных масштабов проблема.
    Проблема личностная и мучительная.
    Каждый является частью Сознания, качеством его и определённым свойством.
    То есть – люди ограничены до ужаса.
    Каждый может выглядеть, как уникум, и многих от этого распирает гордость. Но уникум – это самое печальное состояние, мягко говоря, смешное. Маленький блестящий обломочек от величайшей горы.
    Кто-то смиряется с таким жребием, и даже находит в своей уникальности выгоды и удовлетворения, становится профи узкой и редкой специальности (теперь возвели в почёт узкий профессионализм – и каждый зубник раздувается оттого, что умеет мастерски ковыряться в зубе, а лётчики теряют чувство самоиронии)… С профи стало невозможно душевно общаться. В лучшем случае – это матёрые снобы, а в худшем – это напичканные мелкими профи-хитростями ходячие машины.

    Но общество, цивилизация и институты продолжают восхвалять профессионализм, говоря, что всем нужно качество… Ну да, если ради этого качества миллионы должны стать роботами.
    А роботом быть не так мучительно и страшно, как быть человеком Сознания.
    Потому что на Пути Осознавания расставлено множество ям и ловушек, да и сам этот Путь ведёт в неведомое Ничто. Оно уже ничто и ещё к тому же неведомое.
    Этот Путь подобен самоуничтожению, самоизгнанию, самозабвению…
    И, как ни странно, именно высшие степени и категории Сознания и порождают страх смерти в каждом человеке.
    Страх смерти – это хлыст, которым народы принуждаемы к ежедневной активности.
    Этот страх разлит всюду, каждая клетка пронизана стремлением избежать гибели и разрушения.

    Но, если у животных есть стремление к самосохранению и выживанию, а страх присутствует, как адекватная реакция на угрозу для жизни, то люди по преимуществу наполнены болезненным саднящим и именно ужасным чувством страха перед смертью. И если они привыкают к чужой смерти, то к мыслям о собственной они не могут привыкнуть. Они стараются не впускать эти мысли, они их и не впускают, но нерешённая проблема висит над головами таких людей, как нечто чёрное, давящее, безмолвное и мучительное. И, чтобы избавиться от страха, люди предпочитают быть роботами и иметь мелкие интересы и находить в работах и бизнесах убежище от страха смерти.

    Страх смерти заставил людей создавать семью, род, общество, государства и империи.
    Искандер Великий – этот мальчишка бежал от страха смерти и пытался его преодолеть, присвоив территории – когда у тебя гигантская империя, то ты начинаешь чувствовать и себя бессмертным.
    Все завоеватели территорий заложники страха смерти.

    Когда у тебя есть папа с мамой, много братьев и сестёр, когда у тебя есть коллектив, когда ты член какого-то общественного образования, когда у тебя есть должность и звание – тогда не так страшно, тогда можно забыться от страха смерти. Когда ты отожествляешься с родом, с фамилией, с гильдией, с национальностью – ты как бы становишься не таким уж и смертным. И когда ты умираешь, то на могиле появляется надпись: "Джон Иванович Зильберштейн – полковник военно-воздушных сил". То есть – Джон умер, как и умер его отец Иван, как может погаснуть и род Зильберштейнов, но вот военно-воздушные силы… они будут, покуда стоит государство… и ты, как бы, продолжаешь жить. Глупость? Но вы мало ходили по кладбищам.

    А регалии? Лауреатства, медали и ордена, упоминания о премиях и должностях. Правители ежемесячно вешают знаки отличия и поощрения. Народные артисты! На кладбищах скоро все будут народными. Ты умер, а народ тебя помнит, ты как бы и не умер.

    Эти фразы: "память о тебе будет вечна", "вечная память" – на могилах бандитов и добропорядочных граждан эти рефрены. Кто кого собрался помнить вечно? Вы понимаете, что такое – вечно?!

    От страха смерти всё искажается.

    Вот и в Интернете на многих авторских сайтах, как на могилах – перечисление наград и премий, званий и должностей. Дескать, вы имеете дело не с простым смертным, а с фигурой – выходящей за рамки обычного… Но эффект получается обратный - могильный.

    Государство. Самая громадная крепость против страха смерти. Ещё большая линия обороны - нация. Рабочие пчёлы и трутни умирают, а государство и нация стоят. Улей живёт, пока есть идея-матка, пока несутся формы-яйца, пока есть принцип распределения пищи по сотам. И как порядочный гражданин ты по обычаям предков должен идти на национальные торжества, принимать участие в национальных обрядах - и тебе хорошеет – ты почти избавился от страха смерти. Ты ячейка-сота бессмертного организма – который силён и процветает. Только ты не задаёшься – для чего он процветает?! Зачем эта нация и ты в ней, как элементик и робот?

    Именно из-за страха смерти люди предают, изменяют, подличают, убивают, воруют, лгут и лизоблюдствуют. Липкий и мерзкий страх смерти может навсегда запятнать вашу душу, после чего вам уже невозможно быть чистым человеком, и вы будете преследовать чистых и стремиться запятнать их, чтобы якобы приобщить к вашему "бесценному опыту" и "правде жизни", чтобы кто-то не был бы чище вас и не был бы запятнан. Отсюда возникает круговая порука, отсюда появляются сообщества и партии – сбиться в кучи, чтобы по одной фразе, по шуточке и анекдоту узнавать своих – чтобы не оставаться один на один со своими страхами и грешками.

    Страх смерти легко пронаблюдать на похоронах. Вы видели – какие лица у мужчин? А как могут заголосить женщины – до истерики – когда они теряют сознание и ничего не осознают - от ужаса (Вы скажите, что они переживают потерю? Но неужели все так эгоистичны?).

    А кремлёвские похороны, с этой траурной музыкой, когда ходили под звуки оркестра к могилам и усиливали ужас всей нации? Страх смерти, словно зловонный смрад, пропитывал всю эту людоедскую страну. И народы поедали водку, чтобы потерять последние проблески сознания. Мало кто осмеливался осознавать, вставать на Путь Осознавания, страна и партия пропивали коммунистические идеи, а непьющие лидеры тупо стояли на доктрине, дабы сохранить остатки хоть какого-то разума.

    Из-за страха смерти люди создают значимые вещи, полезные обществу. Возводят по принуждению дамбы и плотины, строят каналы, целые города, осваивают целину и прокладывают магистрали. Страх смерти – великий погонщик – он заставляет людей размножаться, веселиться и присовокуплять частную собственность. И мало какие народы воздают хвалу смерти и празднуют за её здравие. А ведь это самое главное явление в природе и самое значимое событие для всякого. Вы родились, чтобы умереть. И кто знает – умираете ли вы, чтобы родиться?

    Ужас и горе овладевают вами, когда вы видите перед собой недвижимое тело дорогого и любимого вам существа… При мысли о том, что уже никогда-никогда это существо, этот человек, не будут общаться с вами, двигаться и отзываться на ваши слова и эмоции… при этой мысли вам самим легче умереть, чем продолжать жить дальше.

    А смерти от несчастных случаев, от болезней, от катастроф?.. Смерти детей вообще не укладываются в головах у бедных родителей…Тогда даже верующие могут отказаться от бога. Тогда может прийти ожесточение, и обида распространяется на весь мир.

    А кто-то, наоборот, от ударов смерти и потерь приходит в церковь и становится религиозен, находя утешение в проповедях о том, что бог так испытывает тебя, что он забирает лучших в лучший мир, что умершие дети становятся ангелами, что нужно положиться на волю Господа, ибо он за всех всё решит и, в конечном счёте, приведёт всех к справедливости.

    Страх смерти стимулирует вас заниматься сексом, развратничать и блудить.

    Наркоман и пьяница будто бы пасуют перед жизнью, будто бы бояться жизни и её проблем. На самом деле они хорошо осведомлены, что они смертны. Они не видят смысла в кратковременной жизни и не хотят тратить усилия на улучшение её. Даже если пьяница делает карьеру, то его подталкивают к лидерству такие же пьяницы и такое же пьяное окружение, или те, кто хотят использовать его порок для своей выгоды.

    Страх смерти приписывают страху перед неведомым, из-за неведения.

    Но причина парадоксальнее – страх смерти может существовать только при наличии сознания. Сознание – это знание. Страх неведомого смешивается со страхом перед известным, знаемым.
    Как так?

    Получается следующее: человек знает, что он умрёт, что есть смерть и она не за горами – она всюду. Человек знает, что он лично умрёт, что умрут все. Человек знает, что его тело ждёт та или иная участь – оно либо будет съедено червями, либо мумифицируется, либо сгорит и истлеет. Не правда ли, не такие уж большие секреты? Человек всё это знает и тем отличается от животных, и отсюда у него страх. Он страшится от знания. От осознания. От ведения.
    А чего же такого он не знает в вопросе смерти?
    Он не знает участи своего сознания. Это могут называть "личностным "я" или "душой".
    Но я полагаю, что честнее и прямее называть это "личным сознанием".
    Человек не может смириться с утратой своего "я"-сознания. Он не знает – было ли его "я"-сознание до его рождения и будет ли оно после его смерти. Вот чего он по настоящему не знает, не ведает и страшится. Чужие смерти лишь усиливают это неведение и угнетают его разум. И именно это неведение унижает и насилует сознание человека. Нет ничего насильственнее и унизительнее – чем иметь мощную силу познания, громадный интеллект, силу духа, пытливый ум – и оставаться погруженным в неведение относительно будущего всей этой осознающей мощи.

    Ведь в то время, когда ум, разум, мозг, интеллект, опыт человека становятся всё более отточенными и выдающимися, ему на самом пике сознания придётся уйти и утратить весь свой багаж – происходит словно насмешка, словно издевательство над всеми его стараниями и трудами, над всем его сложным и выдающимся существованием…

    А если мы рассмотрим проблему ещё более непредвзято, то мы признаем (внимание!), что человек-осознающий знает и ведает, что с ним будет после смерти. Ведает!

    А человек, встающий на Путь Осознавания, вообще знает, на что идёт и куда идёт! Об этом всегда знает его сущность – "я"-сознание, и зачастую об этом знает и его повседневный разум.

    И у такого человека присутствует не страх смерти, а проблемы и муки, связанные с вычленением из родовой массы. Такой человек становится не-человеком – и в этом его страхи. Но и человеческие переживания ему не чужды. Преображающийся человек испытывает переживания за всех соплеменников и, в том числе, чужой страх смерти может переживать как свой собственный. Он всегда помнит о смерти, и не старается избавиться от этой памяти, не старается вытеснить эти мысли.

    На самом деле всё ещё проще. Каждый рождается с целью осознания. Каждый рождается для Пути Осознавания. Но как только человек старается уйти с этого Пути, он становится банальным, он закрывает для себя Двери Преображения, он становится смертным, потому что вытесняет память о смерти. Это знали древние, и они поучали посвящаемых: "помни о смерти!"

    Реакцией на смерть проверяются люди раз за разом. Каждая смерть несёт шанс встать на Путь Осознавания, и смерть становится приглашающим жестом. А так как осознавание может происходить лишь через приобщение к формам творчества, то вас призывают переоценить всю историю человечества и сделать свои выводы… Теперь вы представляете – чего на самом деле вы боитесь? Вы боитесь Пути Осознавания, невероятных усилий, жертв и потерь на этом Пути.
    Вы не призываетесь стать профессионалом, вы призываетесь своёй сущностью – оценить и взвесить весь мир, приобщиться к его творению, стать свободным через творческие усилия, через познание основ и смыслов, через красоту самосозидания, через сотворчество с божествами.

    А вы начинаете изменять своей сущности, вы окутываете себя тьмой, мраком, вязните в меркантильных интересах и становитесь банальным роботом. Вы становитесь добровольным рабом неведения – и вы теряете память, и первобытные страхи смерти жгут и леденят вас из обволакивающей ваш скудный ум тьмы. И вы уже не способны избавиться от липкой паутины мрака. Океан Сознания вам неведом, вы становитесь песчинкой в его материальных слоях. Это буквально.

    Вы – отвердевшая песчинка сознания. Вот теперь о чём начинает плакать ваше "я"-сознание при виде смерти и от страха перед ней! Оно знает о своём несвободном будущем! О вашем будущем. Следом за этим скорбите и вы, вы оплакиваете при встрече со смертью себя и вашу участь. Вы оплакиваете свет, который вы утратили. Вы плачете от обволакивающего ваш разум мрака. По-сути, вы боитесь не смерти – а самого себя в неведении, в отказе, в рабстве, в своей трусости и банальном проживании.

    Проблема остаётся. Вы представитель Сознания. Вы со-знаёте, вы со-знаете, вы знаете всё в состоянии "со" – то есть в соотношении и в связи с кем-то и с чем-то. В со-дружестве, в со-творчестве с иными представителями Сознания. Но есть расхожая истина – " с кем поведёшься, от того и наберёшься". Вот вы и набираетесь.

    И вас учат не знать и не стремиться узнать.

    Почему? Потому что в другом случае вы не будете бояться смерти. А кому это нужно, какому обществу, каким кланам, каким нациям? Вы же выйдете из подчинения, вы не будете продаваться за похлёбку и комфорт, вы не будете угодливы и подхалимны, вы не станете исполнять глупые приказы. Вы легко будете идти на смерть – потому что она станет дверьми в ваше новое рождение – просто шагом в рождение и обретением истинного Сознания.
    Потому что когда у вас будет выбор между жизнью и смертью, а на кону будут стоять ваше кредо и ваша совесть, вы легко выберете смерть – и это будет даже практичный выбор, "выгодный" выбор – ибо вы обретёте новый уровень свободы, который не доступен тем, кто вас убьёт. Недоступный и для понимания.

    Проблема Сознания остаётся. Вам предстоит выбросить на помойку самого себя. А как вы это сделаете? Хотя это просто, но вы не можете – вы же так дорожите телом и его интимностями. Как вам выбросить на помойку всё то, к чему вас нацелили общество и семья? Карьера, телесные наслаждения, наркотики всех видов… – поэтому вы и выбираете незнание и страх смерти.

    Страх смерти помогает вам бежать в благосостояние и повторять привычные наслаждения, даже когда они становятся пресными. Если вы бомж, страх смерти гонит вас на помойки, чтобы найти там пропитание и заработок на выпивку. Если вы нефтяной магнат, страх смерти заставляет заводить вас любовниц, от которых вас давно тошнит, одевать галстуки и общаться с сильными мира, которых вы презираете.

    Теперь вы можете немного понять смерть Лермонтова. Он стреляет в сторону, а ему стреляют в грудь. Ему 27 лет. В художественной литературе он первый и лучший. Ему покровительствует сама царица – она поклонница его стихов. Она без ума от его стихов.

    У него нет страха смерти. У него впереди множество дел, замыслов, он на пике своего таланта. Лев Толстой говорил: "Будь жив Лермонтов, не нужны бы были ни Тургенев, ни Достоевский, ни я, ни кто-нибудь другой." И это правда.

    И каждый из вас говорит: вот я должен закончить свои дела, а потом я стану совсем смелым и не буду бояться смерти… Ха-ха, у вас находятся дела важнее, чем свобода вашего "я"-сознания, чем освобождение вашей души из тисков рабства?

    Вы говорите: я постою чуток на коленях, попригибаюсь малёхо, подниму детей, завершу труды, а потом и всех пошлю подальше… Нет, отпад и отказ происходят в момент выбора прогиба. Вы выбираете смерть при жизни. То есть вы выбираете несвободу.

    Но, конечно же, нельзя от всех требовать бесстрашия. Да и кто требует?
    Люди проверяются быстро и простыми ситуациями. Только зачем же скулить о незнании, о том, что вы несчастны среди подобных, о том, что вы смертны и вокруг вас смерть, что вам страшно и одиноко...

    Вы это выбрали.
    Вы выбрали и незнание, беспамятство.
    За что купили – за то и продавайте.


    Игорь Галеев
  12. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    Размышление (медитация) о своей смерти

    Впервые услышав о медитации на смерть, мы можем отреагировать на такую идею нервным потрясением. Возможно, мы полагаем, что медитация должна быть связана с приятными переживаниями, тогда как смерть и все, что с ней связано (горести и слезы, черная одежда, скелеты и кладбища), вызывают чувства страха и паники. Мы воспринимаем смерть как явление, противоречащее жизни, красоте и счастью, ведь она относится к сфере невыразимых, немыслимых материй.

    Но откуда у нас такие нереалистические взгляды? Почему мы не можем принять смерть так, как мы принимает факт увядания цветов, которые еще вчера были свежими? Перемены, распад и смерть это естественные и неизбежные части существования.

    Буддизм объясняет смерть как отделение ума от тела, после; которого тело разлагается, а сознание переходит к следующей жизни. Условная самость, иначе говоря "я", зависящая от нынешнего сочетания ума и тела, исчезает с приходом смерти, но с возникновением новой жизни возникнет другой образ. Следовательно, смерть есть не прекращение, а преображение.

    В корне нашей тревожности и самоограничения лежит невежество. Мы цепляемся к своему искусственному образу как за нечто постоянное и неизменное, и мы хотим жить вечно. Возможно, это желание бессознательно, и мы не выражаем его мысленно или словесно, но его существование несомненно. Такое желание объясняет, почему мы инстинктивно убегаем, боремся или защищаемся, когда нашей жизни что-то угрожает.

    Я совсем не хочу сказать, что в попытках выжить есть что-то дурное, ведь жизнь и в самом деле очень ценна. Но полезно исследовать природу "я", которое не хочет умирать. Ошибка заключается не в желании продлить жизнь, а в принципиальном представлении о том, кого и что мы в действительности собой представляем. "Я тело или какая-то часть совокупности костей, крови и плоти? - спрашиваем мы себя. - Может быть, я есть мое сознание? Может быть, я нечто отличное от своего тела и ума?"

    Понимание пустоты, то есть небытия изначальной постоянной самости, освобождает нас от страха смерти, а также от всех остальных страхов и неверных представлений. Однако до тех пор, пока мы не достигнем этой точки, нам важно поддерживать осознание своей недолговечности и смертности.

    Главная польза практики этой медитации в том, что она заставляет нас решить, какие взгляды и виды деятельности поистине ценны. Человеческая жизнь имеет большую значимость из-за возможностей, которая она предоставляет нам для нашего духовного роста, выражающийся в развитии любви и сострадания, ясности и мудрости и в конечном итоге в достижении просветления. Каждый из нас обладает для этого громадными возможностями.

    Но жизнь коротка. Смерть может наступить в любой миг, и будет невероятно прискорбно умереть, так и не приступив к выполнению единственной работы, которая имеет вечную пользу как для нас самих, так и для других существ. Нынешняя жизнь и все ее переживания мимолетны. Цепляться за что-либо в этом мире это все равно как гоняться за радугой. Если мы будем все время хранить эту мысль в уме, то не растратим зря время на поиски земных радостей, а потратим время с толком.
  13. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    radishev.jpg

    Раскрыть Спойлер

    Представим себе теперь человека удостоверенного, что состав его разрушиться должен, что он должен умереть. Прилепленный к бытию своему наикрепчайшими узами, разрушение кажется ему всегда ужасным. Колеблется, мятется,стонет, когда приближившись к отверстию гроба, он зрит свое разрушение. Ты есть!.. Час бьет, нить дней твоих прервется, ты будешь мертв, бездыханен, бесчувствен, ты будешь ничто! – Ужасное превращение! чувства содрогаются, колеблется разум! трепещуща от страха и неизвестности мысль истлевающая носится во всех концах возможного, ловит тень, ловит подобие, и, если удалося ей ухватить какое-либо волокно, где она уцепиться может, не размышляя, вещественность ли то или воображение, прицепляется и виснет. И возможно ли человеку быть жития своего ненавистником? Когда вознесу ногу, да первый шаг исполню в вечность, я взоры обращаю вспять. «Постой, помедли на одну минуту! О ты, составлявший блаженство дней моих, куда идешь?..» О глас разительнее грома! Се глас любви, дружбы! мой друг, вся мысль мятется! я умираю, оставляя жену, детей! – Свершайся, жестокое решение, я лишаюся друга! Не малодушие, возлюбленнейший мой, заставит меня вздохнуть при скончании течения дней моих. Если я равнодушно не терплю отсутствия твоего, каково будет мое лишение, если то будет в вечность.


    Столь слабость наша велика, столь возлюбляет человек бытие свое, столь боится разрушения! Сему и быть так должно, ибо во младенчестве, в детстве, в юности, во младости мы окружены всегда предметами, к жизни нас прилепляющими, окружены предубеждениями, о будущей жизни твердящими. И когда настают возмужалые лета, то совершенство жизни затьмевает разрушение и его или представляет почти невероятным, или отвлекает мысли от сих предметов. Да и те, которые убедятся в противном, приспев ко гробу и чувствуя нечто необычайное, вдруг обращаются к мыслям, приобретенным в лета безрассудительные. Тот, кто совершенно и беспрестанно был блажен, тому жаль расстаться с утешительною и веселия исполненною жизнию, и для того мнит продолжать ее бессмертием. Тот, который изнемогает под тяжестию превратного счастия, тот в кончине своей зрит оным конец и, вкушав утехи когда-либо, мнит, что и оные возродятся, и сердце, надеждою упоенное, отлетает в вечность».


    «Что мыслит родившийся, что чувствует он? Мысли совсем непричастен, чувственность весьма слабая. Но тело начинает приращаться, и с ним чувственность и мысль. Оно укрепляется, и купно с ним чувственность и мысль. Не лучшее ли время для мысли и чувственности есть то, когда тело, получив полное свое приращение и укрепившись всеми силами своими, находится в полном и цветущем здравии? Но болезни объемлют тело, скорбь мозжит его и сверлит, силы его ослабевают, с ними и душевные. Посмотри на совершившего течение жизни: какая степень осталась в нем чувственности и мысли? Одна изгладилась, другая равняется младенчеству. Почто рыдаешь? Се одр твой, се покой тела твоего! все начала состава его притупилися, и рушиться им должно. Почто же плачешь о неизбежном, почто убегаешь неминуемого? когда жизнь прервется, увянет и чувственность, иссякнет мысль, и всякое напоминовение прелетит, яко легкий дым. Жалеешь о блаженстве своем, то ужели жалеешь и о бедствии и скорбях? Возвесь все минуты печали, болезни и превратностей, и противуположи им минуты радости, здравие и благоденствие; увидишь, что чаша злосчастия всегда претянет чашу блаженства. То и другое суть удобоисчисляемы, и заключение верно. О чем же сетуешь? Воскликни: се час мой! скажи: прости! и отыди».

    Желающему вникать в размышления о смертности и бессмертии человека, я бы нелицемерный подал совет стараться быть часто при одре умирающих своей или насильственною смертию.
  14. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    20786027.jpg

    О смерти: (Письмо первое)

    Раскрыть Спойлер

    Дорогой мой. Ты хотел знать, что я думаю о смерти и о бессмертии, и я готов изложить тебе моё понимание. Я не выдумал его, а выстрадал и выносил его в течение долгого ряда лет. И теперь, когда опять пришло такое время, что смерть царит надо всеми нами и каждый из нас должен готовиться к уходу из земной жизни, я вновь пересмотрел мой опыт и моё видение, и расскажу тебе, к чему я пришел. В такие времена все чувствуют и предчувствуют наступление своего конца, и потому невольно возвращаются воображением и мыслью к проблеме смерти. При этом человек чувствует себя смущенным и подавленным, потому что он не знает, что же такое смерть на самом деле, и еще потому, что никто из нас не может примириться со своею смертью и включить её в свою жизнь. Такие времена обычно называются «тяжкими» и «страшными», а в действительности это времена духовного испытания и обновления, — суровые, но благотворные времена Божьего посещения.
    Видишь ли, у меня всегда было такое ощущение, что в смерти есть нечто благостное, прощающее и исцеляющее. И вот почему.
    Стоит мне только подумать о том, что вот эта моя земная особа, во всех отношениях несовершенная, наследственно обремененная, вечно болезненная, в сущности неудавшаяся ни природе, ни родителям, — сделалась бы бессмертною, — и меня охватывает подлинный ужас... Какая жалкая картина: самодовольная ограниченность, которая собирается не умирать, а заполнить собою все времена. Несовершенство, которое не подлежит ни исправлению, ни угашению... Бесконечный «огрех», вечный недотепа... Что-то вроде фальшивого аккорда, который будет звучать всегда... Или — несмываемое пятно земли и неба... Вижу эту приговоренную к неумиранию телесную и душевную ошибку природы — в виде моей особы, и думаю: а ведь законы природы будут действовать с прежней неумолимостью, и я буду становиться все старше и наверное все немощнее, все беспомощнее, страшнее и тупее — и так без конца. Какая претензия и какое несчастье! После этих видений я просыпаюсь, как от тяжелого сна — к благословенной действительности, к реально ожидающей меня смерти... Как хорошо, что она придет и поставит свою грань. Как это прекрасно, что она прекратит мою земную дисгармонию. Значит, эта мировая ошибка, носящая мое земное имя, может быть погашена или исправлена... А смерть придет, как избавительница и исцелительница. Милостиво укроет меня своим покровом. Даст мне прощение и отпуск. Откроет мне новые, лучшие возможности. А я приму от нее свободу и, ободренный ею, начну восхождение к высшей гармонии.
    И вот это ожидание и эта уверенность даруют всей моей жизни меру и форму. Слава Богу, все мое земное страстное кипение, эта бесконечная борьба с самим собою, с моими противниками и со слепым безразличием человеческой толпы, эта борьба, в которой я от времени до времени изнемогаю, доходя до муки и отчаяния, — все это не будет длиться вечно, не заполнит все Божие времена... Не вечно придется мне заживлять те раны, которые происходят от встречи моей немощи с непомерными заданиями жизни и мира. Придет час и «отрешит вола от плуга на последней борозде...» (Пушкин). Безмерная длительность отпадает, и моя жизнь получает меру срока, меру долга, меру в напряжении, меру плена и меру томления. Как это благостно... Моя жизнь приобретает форму — форму свершающего конца. Я знаю, я твердо знаю, что придет избавление, что откроется освобождающий исход и что мне надо к нему готовиться. И вот главное: мне надо постараться, чтобы мой земной конец стал не обрывом, а завершением всей моей жизни; все цели мои, все мои труды и творческие напряжения должны вести к этому завершению. Правда, я не знаю, когда и как наступит этот конец. Но и это — благо, ибо это понуждает меня быть всегда готовым ко всему, к отозванию и уходу. Одно ясно: меряя человеческой мерой, надо признать, что срок не слишком далек и что мне нельзя терять времени. Нельзя откладывать того, что должно быть сделано. Но зато есть много такого, что надо совсем отменить, устранить с дороги. Время мое ограничено, и никто не знает, каким сроком. А когда осмотришься, то видишь, что неизмеримое, чудесное богатство мира, — природы, человеческого общения и культуры, — все эти возможности созерцания и радости, все эти поводы духовного восприятия и духовной отдачи, все эти творческие зовы и задания — все это неисчерпаемо, ответственно, претрудно и обязывающе...
    Таким образом смерть становится для меня оформляющим и осмысливающим началом жизни, не то призывом, не то советом. Как если бы старший друг, любящий и заботливый, сказал мне: «знаешь что, жизнь-то ведь коротка, а прекрасным возможностям — в любви, в служении, в созерцании и созидании — нет числа; не лучше ли оставить без внимания все пошлое, жалкое и ничтожное и выбрать себе лучшее, подлинно лучшее, на самом деле прекрасное, чтобы не утратить божественных красот мира и жизни?..
    Идея смерти как бы открывает мне глаза и вызывает во мне какой-то неутолимый голод, жажду истинного качества, волю к божественным содержаниям, решение выбирать и отбирать, верно, не ошибаясь и не обманываясь. Я постепенно учусь различать — что действительно хорошо и прекрасно перед лицом Божиим и что мне только кажется хорошим, а на самом деле лишь соблазняет, прельщает и разочаровывает. И проходя этот жизненный искус, я все более и более убеждаюсь, что в жизни есть многое множество содержаний, занятий и интересов которыми не стоит жить или которые не стоят жизни; и, напротив, есть такие, которые раскрывают и осуществляют истинный смысл жизни. А смерть дает мне для всех этих различений и познаний — верный масштаб, истинный критерий.

    Мне думается, что все мы уже переживали и еще переживем не раз нечто подобное: когда близится смерть, или когда по крайней мере тень смерти осеняет нас, то все содержания и ценности жизни как-то вдруг, словно сами по себе переоцениваются. Все то, что в тусклой повседневности, во время безопасного прозябания казалось нам стершимся, безразличным, почти обесценившимся, — вдруг раскрывает свои различия, показывает свое настоящее качество и находит свое верное место и истинный ранг. Око смерти глядит просто и строго; и не все в жизни выдерживает ее пристального взгляда. Все, что пошло, тот час же обнаруживает свое ничтожество, наподобие того, как листы бумаги, охваченные огнем, вдруг вспыхивают ярким пламенем и сейчас же чернеют, распадаются и истлевают в пепел. Так что впоследствии даже не верится, что этот прах и тлен мог представляться важным и ценным. Но зато все истинно ценное, значительное и священное утверждается перед лицом смерти, победоносно выходит из огненного испытания и является в своем истинном сиянии и величии. Первое изобличается и разоблачается; второе оправдывается и подлинно освящается. И не то чтобы мы сами это производили; нет, это огненное испытание идет от смерти и осуществляется ее близким дыханием.
    Бывают в человеческой жизни такие дни и минуты, когда человек внезапно видит смерть перед собой. Ужасные минуты. Благословенные дни. Тогда смерть, как некий Божий посол, судит нашу жизнь. И вся наша жизнь проносится перед нашим духовным взором, как на молниеносном параде. И все что в ней было верного и благого, все, чем на самом деле стоит жить, — все утверждается, как подлинная реальность, все возносится в сиянии, а все, что было мелко, ложно и пошло, — все сокрушается и посрамляется. И тогда человек проклинает всю эту ложь и пошлость, и судит себя, как растратчика сил и глупого мота. Зато как он радуется всему верному и подлинному, и сам не понимает, как это он мог жить доселе чем-нибудь иным. Он слышит, как в глубине его души все упущенное стонет и молит о восстановлении; и сам начинает мечтать с том, чтобы прошлая жизнь считалась прожитою «начерно» и чтобы была дана ему возможность прожить новую жизнь уже «набело». Мгновенно родятся планы новой, чудной жизни и тут же беззвучно произносятся клятвы верности ей, а к Богу восходят молитвы о даровании новых сроков и новых возможностей...
    А когда опасность смерти проносится и вновь наступает тишина и спокойствие, тогда человек видит, что вся его жизнь была как бы разобрана и провеяна, и делает один из значительнейших выводов своей жизни: не все, чем мы живем, стоит того, чтобы мы отдавали ему свою жизнь. Только те жизненные содержания и акты полноценны, которые не боятся смерти и ее приближения, которые могут оправдаться и утвердиться перед ее лицом. Все, что стоит нашего выбора и предпочтения, нашей любви и служения даже и в предсмертный час, — все прекрасно и достойно. За что можно и должно отдать жизнь, то и надо любить, тому и надо служить. Жить стоит только тем, за что стоит бороться насмертъ и умереть; все остальное малоценно или ничтожно. Все, что не стоит смерти, не стоит и жизни. Ибо смерть есть пробный камень, великое мерило и страшный судия.
    Вот как я созерцаю смерть, мой дорогой друг. Смерть не только благостна, она не только выручает нас из земной юдоли и снимает с нас непомерность мирового бремени. Она не только дарует нам жизненную форму и требует от нас художественного завершения. Она есть еще некая таинственная, от Бога нам данная, «мера всех вещей» или всех человеческих дел. Она нужна нам не только как узорешительница или как великая дверь для последнего ухода; она нужна нам прежде всего в самой жизни и для самой жизни. Ее облачная тень дается нам не для того, чтобы лишить нас света и радости или чтобы погасить в нашей душе охоту жить и вкус к жизни. Напротив, смерть воспитывает в нас этот вкус к жизни, сосредоточивая и облагораживая его; она учит нас не терять времени, хотеть лучшего, выбирать изо всего одно прекрасное, жить Божественным на земле, пока еще длится наша недолгая жизнь. Тень смерти учит нас жить светом. Дыхание смерти как бы шепчет нам: «опомнитесь, одумайтесь и живите в смертности бессмертным». Ее приближение делает наши слабые и близорукие глаза — зрячими и дальнозоркими. А ее окончательный приход освобождает нас от бремени естества и от телесной индивидуации. Позволительно ли нам проклинать ее за все это и считать ее началом зла и мрака.
    Я понимаю, что ее окончательность и непоправимость, ее таинственность и загадочность — могут внушать людям трепет. Но ведь поток жизни, в котором мы все пребываем, несет нам ежеминутно ту же непоправимость, ту же таинственность и непостигаемую сложность. Ведь каждый миг нашего земного пути невозвратим и, отгорая, уносится в какую то пропасть; и эта бездна прошлого и надвигающаяся на нас бездна будущего не менее страшны, чем миг предстоящей нам смерти. Жизнь не менее таинственна, чем смерть; только мы закрываем себе глаза на это и привыкаем не видеть. А смерть, если ее верно увидеть и понять, есть не что иное, как особый и величественный акт личной жизни. И тому, кто ее верно увидит и постигнет, она откроется как новый друг, бережный, верный и мудрый.
  15. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    В.В. Розанов: "Смерть... и что за нею".

    «Прочитала сегодня вашу статью "Вечная тема" и захотелось мне немножко побеседовать с вами. Тема ее очень близка в данное время моему сердцу: я видела, как жизнь ставила «точку» моей незабвенной умирающей матери, и нам это было мучительно и ужасно! Вы не боитесь смерти? Никогда, верно, вам не приходилось видеть близкого человека умирающим: тогда вы не сказали бы этого. Вы думаете, так просто умирать: поболел, сложил руки на груди – и конец! Нет, я уверена, что именно так никогда и не бывает; мозг работает неудержимо, неизвестность пугает, а окружающее так манит к жизни; вот все дети уже взрослые возле нее: как ей мучительно хочется еще пожить с ними, посмотреть на них, порадоваться их радостью, погоревать их печалью, – и который бы из них ни сел возле нее, она знает, что это ее ребенок, вымученный, выстраданный ею.
    Раскрыть Спойлер


    В душе она кричит и протестует перед неизвестностью, она не хочет расстаться со своими детьми, они ей дороги, как никто в мире! Не нужно ей рая; ничего не нужно; только дети, они одни для нее, смысл жизни в них; когда бы они умерли все, думаю, легче было бы, она бы только стремилась к ним туда, в эту высь неизвестную; а теперь они останутся здесь без нее, как они будут? Вот Надюша совсем одна остается, жизни не знает, всегда я заботилась об ней, как она будет? Плакать долго станет обо мне, на могилу часто, каждый праздник будет ходить; как-то Варюша переживет смерть мужа, – старый да больной, а любит его, так же, как и меня: к кому она придет горевать свое горюшко? А Петя, Лиза, Женя? – А вы говорите: «Так просто, не страшно».

    За 1/2 часа до смерти я наклонилась к ней и говорю тихо: «Откройте ротик, я волью лекарство, которое успокоит вас». И она – сознательно значит – открыла его, она слышала и поняла меня. Сколько же мучительных, тяжелых дум пронеслось в ее сознательной голове за последние 24 часа, когда болезнь ее ухудшилась. С какой верой на (в?) жизнь, именно на жизнь, она причастилась; с каким усердием и надеждой на выздоровление она молилась на молебне Св. Целителю Пантелеймону, и когда, после всего, ей стало хуже – вы поймете отчаяние человека, – ее вера могла поколебаться, потому что хотя боли были страшные, но голова ясная совершенно, она могла думать свои страшные мысли; черная яма откроется, положат ее туда, разойдутся, и она останется совсем одна; смерть и одиночество почти равносильны. Рот после лекарства уже не закрылся, она стала спокойно дышать, тише, тише и конец!

    Если хотите, то смерть, как конец, проста и не сложна; заснула вечным сном, тихо и спокойно, но перед тем 24 часа ужасны! Ужасны по сознанию полному; в 74 года страшная жажда жизни. «Пожить бы еще немножко; посмотреть бы, Л., как у тебя родится ребеночек, понянчить его, а то умру и ничего не увижу!» – с грустью иной раз говорила она; для нее смерть была глухою стеною, за которой будут ее дети, и она не увидит их.

    Я старалась перед смертью внушить ей более отрадные мысли, что наша душа оставит свое грешное тело и, как бабочка, вылетит из своей оболочки для лучшей жизни; за что нас Бог будет наказывать? Он нас создал с грехами и знал, что мы будем грешить, – за это нельзя наказывать. Вы всю жизнь страдали, почти не имея покоя, да и там будете страдать? нет, Бог милосерд будет к вам! А перед нею была только глухая стена, за которою не будет ее детей; при таком-то взгляде на смерть, полное сознание перед смертию, – Господи, как это ужасно!
  16. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    Р. М. Соловьев. Философия смерти

    Даниил

    Он кончал расчёты с жизнью и был в беспамятстве. Тяжёлый воздух стоял в комнате. Одиноким он бродил всю жизнь, одиноким и кончал ее.
    Раскрыть Спойлер

    Он открыл глаза. Вдруг тяжёлая мысль наполнила его: он – труп. Нет, – отчаянно про- хрипел он, отчаянно хватаясь за обломки жизни, изгибаясь всем телом; и он поднялся на локти. Глаза его горели безумным огнем. Он смотрел дико на свое тело. – Труп, труп!! – стучало у него в голове. Ещё минута – и океан мировой растворит тебя, и ты исчезнешь в объятиях времени. – Он бессильно упал в подушки. – Что-то есть! – с быстротой молнии пронеслось в нём, и он почти обезумел от этой мысли. – Есть что-то! – и он живо представил себе существо, бытие. – Почему же нет ничего. Тайна, тайна, подобно которой ничего нет нигде, нигде – вековечная, выше всех теорий, выше всего, единственная жестокая тайна, ты здесь! – И он дико расхохотался, ударив по подушке. – Ещё минута, и я раскрою эту един- ственную интересную страницу. Да ведь как это близко – думал он. – Нет, какие безумцы люди! Они не видят вот здесь, – сейчас стрелка подойдет – что что-то есть, что они попали куда-то, что кругом большое, огромное, страшное. Нет, вы счастливы, иначе вы обезумели бы. – Его взор упал на крест, висевший в углу, и он жадно впился в него горящим взором. Уста его что-то шептали, и он скоро успокоился… Он открыл глаза. Огромный, чёрный орёл – нет, не орёл, а что-то очень большое висело над ним и махало крыльями. А вот он, – это не имеет ни формы, ни очертаний – он знает только, что это перо, пух; почему – он сам не даёт себе отчета. Оно ничтожно – он знает это, – и в то же время оно напоминает всё, надвигается на него, огромное. Из груди его вырывается хрип. Он метался, а это большое как-то монотонно, серьёзно и быстро надвигалось, – от одной огромности которого можно сойти с ума, – надвигалось и собиралось задушить в себе. Вдруг он увидел в углу свет около креста: он брызнул как-то сразу и рассеивал мрак. Он собрал ум – и вера горячая, страстная заполнила его; он хотел этого света, как голодный; а свет всё лился и лился. Крест вырастал,привлекая к себе измученную душу.
    …В это время в комнате читали отходную.

    1904
  17. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    142404_medium.jpg

    Арзамасский ужас

    Одна ночь в Арзамасе изменила жизнь великого Льва Толстого

    Раскрыть Спойлер

    Мало кому известно, что нижегородский Арзамас сыграл исключительную роль в жизни писателя Льва Толстого. Автор романа «Война и мир» провёл в этом провинциальном городке всего одну ночь, но какую! После ночёвки в Арзамасе Лев Николаевич, словно ужаленный, спешно уехал и больше никогда сюда не возвращался. Что же так напугало гениального писателя в местной гостинице и почему до конца жизни он не забывал про «арзамасский ужас»?

    Тысячи и одна ночь

    О событиях той странной ночи сохранились записи в дневниках писателя, в его письме к жене и в автобиографическом рассказе «Записки сумасшедшего». Судя по этим источникам, загадочные события в начале сентября 1869 года происходили следующим образом.

    К моменту встречи с «арзамасским ужасом» Лев Толстой находился в самом расцвете жизненных сил: ему шёл 41-й год, он был признан, счастливо женат на любимой женщине, имел детей. А главное – он только что закончил свой многолетний литературный труд – роман «Война и мир».

    Деньги, полученные от продажи этого романа, Толстой решил вложить в покупку имения в Пензенской губернии. Писатель по объявлению узнал, что продаётся оно недорого, и быстро собрался в дорогу, прихватив с собой любимого слугу – молодого и весёлого парня Сергея Арбузова.

    2 сентября 1869 года они вместе приехали из Москвы в Нижний Новгород на поезде и пересели в дорожную карету. До пензенского имения оставалось больше 300 вёрст. Болтая и смеясь, барин и слуга целый день тряслись в повозке. А около двух часов ночи добрались до Арзамаса, где решили переночевать.
    Остановились они, судя по всему, в первой попавшейся придорожной гостинице. На графа Толстого она произвела, судя по всему, гнетущее впечатление: квадратная комната с белыми стенами почему-то напомнила ему гроб, а тёмно-красный цвет дверей показался похожим на запёкшуюся кровь...

    Какие-то смутные тоскливые предчувствия, по словам писателя, уже терзали ему душу. И даже гостиничный слуга, который размещал их в номере, показался Толстому зловещим – у него на щеке было большое родимое пятно...

    Писатель прилёг на диван, накрыл голову подушкой, укутался пледом. Сквозь дрёму он слышал, как его слуга Сергей Арбузов хлопочет над самоваром и зовёт его пить чай. Но отозваться уже не было сил, Лев Николаевич погрузился в беспокойный сон...

    ...Проснулся он внезапно, весь объятый леденящим ужасом. Страх – беспричинный, животный, глубинный – зажал сердце в тиски. Никого рядом не было. Вокруг – чужая, чёрная, незнакомая комната, в воздухе – запах погашенных свечей, запах смерти.

    Писатель, по его словам, упал на колени и начал молиться, чего уже давно не делал в своей жизни. Потом он выбежал в коридор, увидел там спящего слугу Сергея, растолкал его и велел немедленно закладывать лошадей. Он ни на минуту не хотел оставаться дольше в этой гостинице...

    Но пока возились с лошадьми, Толстой, по его словам, снова заснул и пробудился лишь на рассвете. На душе, по его словам, стало легче. Выпив горячего чаю, он спешно покинул Арзамас. 4 сентября, добравшись до Саранска, Толстой написал письмо жене:

    «Что с тобой и детьми? Не случилось ли чего? Я второй день мучаюсь беспокойством. Третьего дня я ночевал в Арзамасе, и со мной было что-то необыкновенное... На меня вдруг нашла тоска, страх, ужас такие, каких я никогда не испытывал... ».
    Что же так напугало той ночью Льва Толстого?

    Тоска смертная

    Вот что он сам писал об этом в автобиографическом рассказе «Записки сумасшедшего»:
    «Да что это за глупость? – сказал я себе. – Чего я тоскую, чего боюсь?». – «Меня, – неслышно отвечал голос смерти. – Я тут». Мороз подрал меня по коже. Да, смерти. Она придёт, она вот она, а её не должно быть...».

    Перед лицом смерти Толстому, по его словам, показались бессмысленными и ничтожными все его житейские заботы – покупка имения, семья, писательство: «Зачем я сюда заехал? Куда везу себя?.. Ни пензенское, ни какое имение ничего не прибавит и не убавит мне».

    ...Из этой поездки Толстой вернулся с пустыми руками. Несмотря на то, что покупка имения действительно сулила выгоду, он отказался от сделки. После той странной ночи в Арзамасе писатель начал переосмысливать свою жизнь и прежние цели.

    Работа, богатство, слава, личное счастье больше не казались ему важными. «Ну, хорошо, будет у тебя 6000 десятин... 300 голов лошадей... – писал Толстой в дневнике. – Ну, будешь ты славнее Гоголя, Пушкина, ...всех писателей в мире, – ну и что ж?.. Что же потом?».

    Ответа на этот вопрос он не находил. «Дела мои, какие бы они ни были, все забудутся, – писал Толстой. – Так из чего же хлопотать?.. Можно жить только, покуда пьян жизнью, а как протрезвишься, то нельзя не видеть, что всё это – только обман, глупый обман!».

    Пережив мучительный кризис, Толстой нашёл смысл жизни в вере в Бога (до этого он не отличался набожностью) и отказался в пользу жены и детей от всей своей собственности и авторских прав на свои литературные произведения.

    Можно сказать, что «арзамасский ужас» разделил жизнь великого писателя на две части. Вторую половину своей жизни (кстати, 41 год ровно) Толстой прожил уже другим человеком. А физическая смерть, которая так напугала писателя в Арзамасе, забрала его только в 82 года.

    ЛЕВ ТОЛСТОЙ. Арзамасский ужас.Из книги «Семь великих смертей».

    Раскрыть Спойлер

    1 сентября 1869 года Толстой отправился в Пензенскую губернию с намерением купить имение. Заночевал по пути в Арзамасе в скверной гостинице, и здесь с ним произошло нечто такое, что его старший сын Сергей называет в своих воспоминаниях припадком и объясняет его болезнью печени, прибавляя, что случай этот оказал влияние на всю дальнейшую жизнь отца.

    Сергею было тогда шесть лет, и сам он, конечно, этого эпизода не помнил, но сохранилось письмо отца к жене, где он упоминает о случившемся. “Было 2 ночи, я устал страшно, хотелось спать, и ничего не болело. Но вдруг на меня нашла тоска, страх, ужас, такие, каких я никогда не испытывал. Подробности этого чувства я тебе расскажу впоследствии; но подобного мучительного чувства я никогда не испытывал и никому не дай Бог испытывать”.

    Подробности расскажу впоследствии... И рассказал, по-видимому, но Софья Андреевна в своём объёмистом дневнике ничего об этом не пишет. Зато написал сам Толстой — в художественной, правда, форме, в повести «Записки сумасшедшего», которую начал спустя пятнадцать лет, бросил, возвращался неоднократно вплоть до 1903 года и оставил незаконченной. Лишь через два года после смерти автора она увидела свет.

    Рассказ в ней ведётся от первого лица. Герой, как и автор когда-то, едет покупать имение, останавливается на ночёвку в Арзамасе, ложится, ненадолго погружается в дрёму, но скоро пробуждается и его охватывает необъяснимая тоска. Он выходит в коридор, но легче не становится. “Да что это за глупость, — сказал я себе, — чего я тоскую, чего боюсь”. — “Меня, — неслышно отвечал голос смерти. — Я тут”.

    От этого неслышного голоса у героя продирает мороз по коже. Голос смерти? “Да, смерти. Она придёт, она вот она, а её не должно быть”.

    Вот они, главные слова, объясняющие его отношения со смертью и повторяемые, как заклинанье, неоднократно: её не должно быть! “Ничего нет в жизни, а есть смерть, а её не должно быть”. Не должно быть и всё! Разум отказывался принять её, и разумом же он пытался победить этот неодолимый, этот чудовищный, этот первобытный, этот инстинктивный страх — но раз первобытный, раз инстинктивный, то разум, даже самый могучий, тут бессилен.

    “Я стал креститься и кланяться в землю, оглядываясь и боясь, что меня увидят. Как будто это развлекло меня, развлёк страх, что меня увидят”. Тут очень важно, что не молитвы успокоили, которые творились почти механически, а суетный страх показаться смешным.
    Разумеется, это весьма слабенькое средство. Прошло время, герой оказался на Московском подворье, ему опять предстояло ночевать в маленьком, напоминающем гроб номере, и... “И вдруг арзамасский ужас шевельнулся во мне”.

    То была ночь пострашнее арзамасской; душа, пишет Толстой, мучительно разрывалась с телом. “Я живу, жил, я должен жить, и вдруг смерть, уничтожение всего. Зачем же жизнь? Умереть? Убить себя сейчас же? Боюсь. Дожидаться смерти, когда придёт? Боюсь ещё хуже”. Заколдованный круг, из которого не было выхода, Толстой, во всяком случае, его не видел. А разглядеть пытался... Горький пишет, что он “с величайшим напряжением всех сил духа своего одиноко всматривался в «самое главное» — в смерть”.
    И продолжает: “Всю жизнь он боялся и ненавидел её, всю жизнь около его души трепетал «арзамасский ужас»”. А дальше приводит толстовские слова: “Если человек научился думать, — про что бы он ни думал, — он всегда думает о своей смерти”.

    “Только в восемьдесят лет я вполне ясно понял, какое значение для жизни имеет memento mori. Если помнишь, что умираешь, то ясно, что цель жизни — не в личности” - Л.Толстой.
  18. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    Pierre1_War_and_Peace_1967.jpg

    Л.Н.Толстой, «Война и мир»


    Сцена растрела

    Раскрыть Спойлер
    «От дома князя Щербатова пленных повели прямо вниз по Девичьему полю,
    левее Девичьего монастыря и подвели к огороду, на котором стоял столб. За
    столбом была вырыта большая яма с свежевыкопанной землей, и около ямы и
    столба полукругом стояла большая толпа народа. Толпа состояла из малого
    числа русских и большого числа наполеоновских войск вне строя: немцев,
    итальянцев и французов в разнородных мундирах. Справа и слева столба стояли
    фронты французских войск в синих мундирах с красными эполетами, в штиблетах и киверах.
    Преступников расставили по известному порядку, который был в списке
    (Пьер стоял шестым), и подвели к столбу. Несколько барабанов вдруг ударили с
    двух сторон, и Пьер почувствовал, что с этим звуком как будто оторвалась
    часть его души. Он потерял способность думать и соображать. Он только мог
    видеть и слышать. И только одно желание было у него -- желание, чтобы
    поскорее сделалось что-то страшное, что должно было быть сделано. Пьер
    оглядывался на своих товарищей и рассматривал их.
    Два человека с края были бритые острожные. Один высокий, худой; другой
    черный, мохнатый, мускулистый, с приплюснутым носом. Третий был дворовый,
    лет сорока пяти, с седеющими волосами и полным, хорошо откормленным телом.
    Четвертый был мужик, очень красивый, с окладистой русой бородой и черными
    глазами. Пятый был фабричный, желтый, худой малый, лет восемнадцати, в
    халате.
    Пьер слышал, что французы совещались, как стрелять -- по одному или по
    два? "По два", -- холодно-спокойно отвечал старший офицер. Сделалось
    передвижение в рядах солдат, и заметно было, что все торопились, -- и
    торопились не так, как торопятся, чтобы сделать понятное для всех дело, но
    так, как торопятся, чтобы окончить необходимое, но неприятное и непостижимое
    дело.
    Чиновник-француз в шарфе подошел к правой стороне шеренги преступников
    в прочел по-русски и по-французски приговор.
    Потом две пары французов подошли к преступникам и взяли, по указанию
    офицера, двух острожных, стоявших с края. Острожные, подойдя к столбу,
    остановились и, пока принесли мешки, молча смотрели вокруг себя, как смотрит
    подбитый зверь на подходящего охотника. Один все крестился, другой чесал
    спину и делал губами движение, подобное улыбке. Солдаты, торопясь руками,
    стали завязывать им глаза, надевать мешки и привязывать к столбу.
    Двенадцать человек стрелков с ружьями мерным, твердым шагом вышли из-за
    рядов и остановились в восьми шагах от столба. Пьер отвернулся, чтобы не
    видать того, что будет. Вдруг послышался треск и грохот, показавшиеся Пьеру
    громче самых страшных ударов грома, и он оглянулся. Был дым, и французы с
    бледными лицами и дрожащими руками что-то делали у ямы. Повели других двух.
    Так же, такими же глазами и эти двое смотрели на всех, тщетно, одними
    глазами, молча, прося защиты и, видимо, не понимая и не веря тому, что
    будет. Они не могли верить, потому что они одни знали, что такое была для
    них их жизнь, и потому не понимали и не верили, чтобы можно было отнять ее.
    Пьер хотел не смотреть и опять отвернулся; но опять как будто ужасный
    взрыв поразил его слух, и вместе с этими звуками он увидал дым, чью-то кровь
    и бледные испуганные лица французов, опять что-то делавших у столба,
    дрожащими руками толкая друг друга. Пьер, тяжело дыша, оглядывался вокруг
    себя, как будто спрашивая: что это такое? Тот же вопрос был и во всех взглядах,
    которые встречались со взглядом Пьера.
    На всех лицах русских, на лицах французских солдат, офицеров, всех без
    исключения, он читал такой же испуг, ужас и борьбу, какие были в его сердце.
    "Да кто жо это делает наконец? Они все страдают так же, как и я. Кто же? Кто
    же?" -- на секунду блеснуло в душе Пьера.
    -- Tirailleurs du 86-me, en avant! -- прокричал кто-то.
    Повели пятого, стоявшего рядом с Пьером, -- одного. Пьер не понял того, что
    он спасен, что он и все остальные были приведены сюда только для присутствия
    при казни. Он со все возраставшим ужасом, не ощущая ни радости, ни успокоения,
    смотрел на то, что делалось. Пятый был фабричный в халате.
    Только что до него дотронулись, как он в ужасе отпрыгнул и схватился за
    Пьера (Пьер вздрогнул и оторвался от него). Фабричный не мог идти. Его
    тащили под мышки, и он что-то кричал. Когда его подвели к столбу, он вдруг
    замолк. Он как будто вдруг что-то понял. То ли он понял, что напрасно кричать, или то,
    что невозможно, чтобы его убили люди, но он стал у столба, ожидая повязки вместе с другими и,
    как подстреленный зверь, оглядываясь вокруг себя блестящими глазами.
    Пьер уже не мог взять на себя отвернуться и закрыть глаза. Любопытство
    и волнение его и всей толпы при этом пятом убийстве дошло до высшей степени.
    Так же как и другие, этот пятый казался спокоен: он запахивал халат и
    почесывал одной босой ногой о другую.
    Когда ему стали завязывать глаза, он поправил сам узел на затылке,
    который резал ему; потом, когда прислонили его к окровавленному столбу, он
    завалился назад, и, так как ему в этом положении было неловко, он поправился
    и, ровно поставив ноги, покойно прислонился. Пьер не сводил с него глаз, не
    упуская ни малейшего движения.
    Должно быть, послышалась команда, должно быть, после команды раздались
    выстрелы восьми ружей. Но Пьер, сколько он ни старался вспомнить потом, не
    слыхал ни малейшего звука от выстрелов. Он видел только, как почему-то вдруг
    опустился на веревках фабричный, как показалась кровь в двух местах и как
    самые веревки, от тяжести повисшего тела, распустились и фабричный,
    неестественно опустив голову и подвернув ногу, сел. Пьер подбежал к столбу.
    Никто не удерживал его. Вокруг фабричного что-то делали испуганные, бледные
    люди. У одного старого усатого француза тряслась нижняя челюсть, когда он
    отвязывал веревки. Тело спустилось. Солдаты неловко и торопливо потащили его
    за столб и стали сталкивать в яму.
    Все, очевидно, несомненно знали, что они были преступники, которым надо
    было скорее скрыть следы своего преступления.
    Пьер заглянул в яму и увидел, что фабричный лежал там коленами кверху,
    близко к голове, одно плечо выше другого. И это плечо судорожно, равномерно
    опускалось и поднималось. Но уже лопатины земли сыпались на все тело. Один
    из солдат сердито, злобно и болезненно крикнул на Пьера, чтобы он вернулся.
    Но Пьер не понял его и стоял у столба, и никто не отгонял его.
    Когда уже яма была вся засыпана, послышалась команда. Пьера отвели на
    его место, и французские войска, стоявшие фронтами по обеим сторонам столба,
    сделали полуоборот и стали проходить мерным шагом мимо столба. Двадцать
    четыре человека стрелков с разряженными ружьями, стоявшие в середине круга,
    примыкали бегом к своим местам, в то время как роты проходили мимо них.
    Пьер смотрел теперь бессмысленными глазами на этих стрелков, которые
    попарно выбегали из круга. Все, кроме одного, присоединились к ротам.
    Молодой солдат с мертво-бледным лицом, в кивере, свалившемся назад, спустив
    ружье, все еще стоял против ямы на том месте, с которого он стрелял. Он, как
    пьяный, шатался, делая то вперед, то назад несколько шагов, чтобы поддержать
    свое падающее тело. Старый солдат, унтер-офицер, выбежал из рядов и, схватив
    за плечо молодого солдата, втащил его в роту. Толпа русских и французов
    стала расходиться. Все шли молча, с опущенными головами.
    -- Ca leur apprendra a incendier, -- сказал
    кто-то из французов. Пьер оглянулся на говорившего и увидал, что это был
    солдат, который хотел утешиться чем-нибудь в том, что было сделано, но не
    мог. Не договорив начатого, он махнул рукою и пошел прочь.

    После казни Пьера отделили от других подсудимых и оставили одного в
    небольшой, разоренной и загаженной церкви.
    Перед вечером караульный унтер-офицер с двумя солдатами вошел в церковь
    и объявил Пьеру, что он прощен и поступает теперь в бараки военнопленных. Не
    понимая того, что ему говорили, Пьер встал и пошел с солдатами. Его привели
    к построенным вверху поля из обгорелых досок, бревен и тесу балаганам и
    ввели в один из них. В темноте человек двадцать различных людей окружили
    Пьера. Пьер смотрел на них, не понимая, кто такие эти люди, зачем они и чего
    хотят от него. Он слышал слова, которые ему говорили, но не делал из них
    никакого вывода и приложения: не понимал их значения. Он сам отвечал на то,
    что у него спрашивали, но не соображал того, кто слушает его и как поймут
    его ответы. Он смотрел на лица и фигуры, и все они казались ему одинаково
    бессмысленны.
    С той минуты, как Пьер увидал это страшное убийство, совершенное
    людьми, не хотевшими этого делать, в душе его как будто вдруг выдернута была
    та пружина, на которой все держалось и представлялось живым, и все
    завалилось в кучу бессмысленного сора. В нем, хотя он и не отдавал себе
    отчета, уничтожилась вера и в благоустройство мира, и в человеческую, и в свою
    душу, и в бога. Это состояние было испытываемо Пьером прежде, но
    никогда с такою силой, как теперь. Прежде, когда на Пьера находили такого
    рода сомнения, -- сомнения эти имели источником собственную вину. И в самой
    глубине души Пьер тогда чувствовал, что от того отчаяния и тех сомнений было
    спасение в самом себе. Но теперь он чувствовал, что не его вина была
    причиной того, что мир завалился в его глазах и остались одни бессмысленные
    развалины. Он чувствовал, что возвратиться к вере в жизнь -- не в его власти.
    Вокруг него в темноте стояли люди: верно, что-то их очень занимало в
    нем. Ему рассказывали что-то, расспрашивали о чем-то, потом повели куда-то,
    и он, наконец, очутился в углу балагана рядом с какими-то людьми,
    переговаривавшимися с разных сторон, смеявшимися.
    -- И вот, братцы мои... тот самый принц, который (с особенным ударением
    на слове который)... -- говорил чей-то голос в противуположном углу
    балагана.
    Молча и неподвижно сидя у стены на соломе, Пьер то открывал, то
    закрывал глаза. Но только что он закрывал глаза, он видел пред собой то же
    страшное, в особенности страшное своей простотой, лицо фабричного и еще
    более страшные своим беспокойством лица невольных убийц. И он опять открывал
    глаза и бессмысленно смотрел в темноте вокруг себя.»
  19. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    10523.jpg

    Повесть Л.Н.Толстого "Смерть Ивана Ильича" читать.

    "
    Иван Ильич, бюрократ и низкая душа, заболевает смертельной болезнью, предположительно раком желудка. У него сильнейшие боли. Страдания ни на мгновение не оставляют его, пока, незадолго до смерти, Иван Ильич не осознает ошеломляющую правду: он плохо умирает, потому что плохо жил." - И. Ялом

    Раскрыть Спойлер
    Цитаты из повести.

    -- В последние дни он ужасно страдал.
    -- Очень страдал? -- спросил Петр Иванович.
    -- Ах, ужасно! Последние не минуты, а часы он не переставал кричал. Трое суток кряду он, не переводя голосу, кричал. Это было невыносимо. Я не могу понять, как я вынесла это; за тремя дверьми слышно было. Ах! что я вынесла!
    -- И неужели он был в памяти? -- спросил Петр Иванович.
    -- Да,-- прошептала она,-- до последней минуты. Он простился с нами за четверть часа до смерти и еще просил увести Володю.


    Мысль о страдании человека, которого он знал так близко, сначала веселым мальчиком, школьником, потом взрослым партнером, несмотря на неприятное сознание притворства своего и этой женщины, вдруг ужаснула Петра Ивановича. Он увидал опять этот лоб, нажимавший на губу нос, и ему стало страшно за себя. "Трое суток ужасных страданий и смерть. Ведь это сейчас, всякую минуту может наступить и для меня",-- подумал он, и ему стало на мгновение страшно. Но тотчас же, он сам не знал как, ему на помощь пришла обычная мысль, что это случилось с Иваном Ильичом, а не с ним и что с ним этого случиться не должно и не может; что, думая так, он поддается мрачному настроению, чего не следует делать, как это очевидно было по лицу Шварца. И, сделав это рассуждение, Петр Иванович успокоился и с интересом стал расспрашивать подробности о кончине Ивана Ильича, как будто смерть была такое приключение, которое свойственно только Ивану Ильичу, но совсем не свойственно ему..."

    "Вдруг он [Иван Ильич] почувствовал знакомую старую, глухую, ноющую боль, упорную, тихую, серьезную. Во рту та же знакомая гадость. Засосало сердце, помутилось в голове."Боже мой, боже мой!-- проговорил он. -- Опять, опять, и никогда не перестанет". И вдруг ему дело представилось совсем с другой стороны.

    "Слепая кишка! Почка,-- сказал он себе. -- Не в слепой кишке, не в почке дело, а в жизни и... смерти. Да, жизнь была и вот уходит, уходит, и я не могу удержать ее. Да. Зачем обманывать себя? Разве не очевидно всем, кроме меня, что я умираю, и вопрос только в числе недель, дней -- сейчас, может быть. То свет был, а теперь мрак. То я здесь был, а теперь туда! Куда?" Его обдало холодом, дыхание остановилось. Он слышал только удары сердца. "Меня не будет, так что же будет? Ничего не будет. Так где же я буду, когда меня не будет? Неужели смерть? Нет, не хочу". Он вскочил, хотел зажечь свечку, пошарил дрожащими руками, уронил свечу с подсвечником на пол и опять повалился назад, на подушку. "Зачем? Все равно, -- говорил он себе, открытыми глазами глядя в темноту. -- Смерть. Да, смерть.

    И они никто не знают, и не хотят знать, и не желают. Они играют. (Он слышал дальние, из-за двери, раскат голоса и ритурнели.) Им все равно, а они также умрут. Дурачье. Мне раньше, а им после; и им то же будет. А они радуются. Скоты!" Злоба душила его. И ему стало мучительно, невыносимо тяжело. Не может, же быть, чтоб все всегда были обречены на этот ужасный страх. Он поднялся.

    "Что-нибудь не так; надо успокоиться, надо обдумать все сначала". И вот он начал обдумывать. "Да, начало болезни. Стукнулся боком, и все такой же я был, и нынче и завтра; немного ныло, потом больше, потом доктора, потом унылость, тоска, опять доктора; а я все шел ближе, ближе к пропасти. Сил меньше. Ближе, ближе. И вот я исчах, у меня света в глазах нет. И смерть, а я думаю о кишке. Думаю о том, чтобы починить кишку, а это смерть. Неужели смерть?" Опять на него нашел ужас, он запыхался, нагнулся, стал искать спичек, надавил локтем на тумбочку. Она мешала ему и делала больно, он разозлился на нее, надавил с досадой сильнее и повалил тумбочку. И в отчаянии, задыхаясь, он повалился на спину, ожидая сейчас же смерти



    Он снял ноги, лег боком на руку, и ему стало жалко себя. Он подождал только того, чтоб Герасим вышел в соседнюю комнату, и не стал больше удерживаться и заплакал, как дитя. Он плакал о беспомощности своей, о своем ужасном одиночестве, о жестокости людей, о жестокости бога, об отсутствии бога.

    "Зачем ты все это сделал? Зачем привел меня сюда? За что, за что так ужасно мучаешь меня?.." Он и не ждал ответа и плакал о том, что нет и не может быть ответа. Боль поднялась опять, но он не шевелился, не звал. Он говорил себе: "Ну еще, ну бей! Но за что? Что я сделал тебе, за что?" Потом он затих, перестал не только плакать, перестал дышать и весь стал внимание: как будто он прислушивался не к голосу, говорящему звуками, но к голосу души, к ходу мыслей, поднимавшемуся в нем. -- Чего тебе нужно? -- было первое ясное, могущее быть выражено словами понятие, которое он услышал.-- Что тебе нужно? Чего тебе нужно? -- повторил он себе. -- Чего? -- Не страдать. Жить,-- ответил он. И опять он весь предался вниманию такому напряженному, что даже боль не развлекала его. -- Жить? Как жить? -- спросил голос души. -- Да, жить, как я жил прежде: хорошо, приятно. -- Как ты жил прежде, хорошо и приятно? -- спросил голос. И он стал перебирать в воображении лучшие минуты своей приятной жизни. Но -- странное дело -- все эти лучшие минуты приятной жизни казались теперь совсем не тем, чем казались они тогда. Все -- кроме первых воспоминаний детства. Там, в детстве, было что-то такое действительно приятное, с чем можно бы было жить, если бы оно вернулось. Но того человека, который испытывал это приятное, уже не было: это было как бы воспоминание о каком-то другом.

    И чем дальше от детства, чем ближе к настоящему, тем ничтожнее и сомнительнее были радости. Начиналось это с Правоведения. Там было еще кое-что истинно хорошее: там было веселье, там была дружба, там были надежды. Но в высших классах уже были реже эти хорошие минуты. Потом, во время первой службы у губернатора, опять появились хорошие минуты: это были воспоминания о любви к женщине. Потом все это смешалось, и еще меньше стало хорошего. Далее еще меньше хорошего, и что дальше, то меньше. Женитьба... так нечаянно, и разочарование, и запах изо рта жены, и чувственность, притворство! И эта мертвая служба, и эти заботы о деньгах, и так год, и два, и десять, и двадцать -- и все то же. И что дальше, то мертвее. Точно равномерно я шел под гору, воображая, что иду на гору. Так и было. В общественном мнении я шел на гору, и ровно настолько из-под меня уходила жизнь... И вот готово, умирай! Так что ж это? Зачем? Не может быть. Не может быть, чтоб так бессмысленна, гадка была жизнь? А если точно она так гадка и бессмысленна была, так зачем же умирать, и умирать страдая? Что-нибудь не так. "Может быть, я жил не так, как должно?" -- приходило ему вдруг в голову. "Но как же не так, когда я делал все как следует?" -- говорил он себе и тотчас же отгонял от себя это единственное разрешение всей загадки жизни и смерти, как что-то совершенно невозможное. "Чего ж ты хочешь теперь? Жить? Как жить? Жить, как ты живешь в суде, когда судебный пристав провозглашает: "Суд идет!.." Суд идет, идет суд,-- повторил он себе. -- Вот он, суд! Да я же не виноват! -- вскрикнул он с злобой. -- За что?" И он перестал плакать и, повернувшись лицом к стене, стал думать все об одном и том же: зачем, за что весь этот ужас? Но сколько он ни думал, он не нашел ответа. И когда ему приходила, как она приходила ему часто, мысль о том, что все это происходит оттого, что он жил не так, он тотчас вспоминал всю правильность своей жизни и отгонял эту странную мысль".
  20. Оффлайн
    Эриль

    Эриль Практикующая группа

    1000886204.jpg

    КНИГА

    Мысль о переплетенности жизни и смерти столь же стара, как письменная история. Всему на свете приходит конец – это одна из наиболее самоочевидных жизненных истин, так же как и то, что мы боимся этого конца и тем не менее должны жить с сознанием его неизбежности и своего страха перед ним. Стоики говорили, что смерть – самое важное событие жизни. Научиться хорошо жить – это значит научиться хорошо умирать, и наоборот, уметь хорошо умирать значит уметь хорошо жить. Известны слова Цицерона: "Смысл занятий философией – подготовка к смерти" и Сенеки: "Только тот человек воистину наслаждается жизнью, кто согласен и готов оставить ее". Ту же мысль выразил св. Августин: "Только перед лицом смерти по-настоящему рождается человек".

    Невозможно оставить смерть умирающим. Биологическая граница между жизнью и смертью относительно четка, но психологически они переходят друг в друга. Смерть – это факт жизни; нам достаточно минуты размышления, чтобы понять: смерть – не просто последний момент жизни. "Уже рождаясь, мы находимся в процессе умирания; и в начале присутствует конец" (Манилий). Монтень в своем глубочайшем эссе о смерти вопрошает: "Почему вы боитесь своего последнего дня? Он приближает вас к смерти не больше, чем любой другой день вашей жизни. Не последний шаг создает усталость: он лишь обнаруживает ее".

    Ужас смерти является настолько сильным и всеобъемлющим, что на отрицание смерти расходуется значительная доля нашей жизненной энергии. Преодоление смерти – фундаментальный мотив человеческих переживаний, начиная от глубоко личностных внутренних событий, защит, мотиваций, снов и кошмаров вплоть до самых массовых макросоциальных феноменов, включая наши памятники, теологии, идеологии, кладбища со "спящими" на них мертвецами, бальзамирование, стремление в космос и, по сути, весь строй нашей жизни заполнение времени, пристрастие к развлечениям, твердокаменная вера в миф о прогрессе, гонка за успехом, томление по долгой славе.

    Тревога смерти: определение
    Раскрыть Спойлер

    Прежде всего я хотел бы исследовать значение понятия "тревога смерти". Я буду использовать как синонимы несколько выражений: "тревога смерти", "страх смерти", "ужас смерти", "страх конца". Философы говорят о сознавании "мимолетности бытия" (Ясперс), об ужасе "не-бытия" (Кьеркегор), о "невозможности дальнейшей возможности" (Хайдеггер), об онтологической тревоге (Тиллих). Многие из этих формулировок имеют свои нюансы смысла: люди переживают страх смерти очень по-разному. Можем ли мы быть более точными? Чего именно мы боимся в смерти?

    Исследователи, занимавшиеся этим вопросом, выдвинули гипотезу о том, что страх смерти составлен из нескольких отдельных страхов. Так, например, Джеймс Диггори и Дорен Ротман опросили большую выборку (N=563) из общей популяции, предлагая проранжировать по значимости несколько событий, сопутствующих смерти. Список распространенных страхов, связанных со смертью, если их расположить в порядке уменьшения частоты, выглядит так:

    1. Моя смерть причинит горе моим родным и друзьям.
    2. Всем моим планам и начинаниям придет конец.
    3. Процесс умирания может быть мучительным.
    4. Я уже не смогу ничего ощущать.
    5. Я уже не смогу заботиться о тех, кто зависит от меня.
    6. Я боюсь того, что со мной будет, если окажется, что есть жизнь после смерти.
    7. Я боюсь того, что будет с моим телом после смерти.
    Некоторые из этих страхов, видимо, не имеют прямого отношения к личной смерти. Страх боли, несомненно, лежит по эту сторону смерти; страх посмертной жизни лишает смерть ее смысла как конечного события; страх за других – это, разумеется, не страх, связанный с собой. Страх личного исчезновения – вот что должно составлять суть беспокойства: "Моим планам и начинаниям придет конец" и "Я уже не смогу ничего ощущать".

    Жак Хорон в своем обзоре основных философских взглядов на смерть приходит к аналогичной картине. Он различает три типа страхов смерти:
    1) страх того, что наступит после смерти;
    2) страх самого "события" умирания;
    3) страх прекращения бытия.

    Первые два из них, как указывает Роберт Кастенбаум, – это страхи того, что связано со смертью. Третий, страх "прекращения бытия" (уничтожения, исчезновения, аннигиляции), ближе к собственно страху смерти, и именно о нем я говорю в этих главах.

    Первым, кто четко разграничил страх и тревогу (ужас), был Кьеркегор; он противопоставил предметному страху, страху чего-либо, страх ничто: как он сам путано выразился, "ничто, с которым у индивида нет ничего общего". Мы испытываем ужас (или тревогу) в связи с перспективой потерять себя и стать ничем. Эта тревога не может быть локализована. Говоря словами Ролло Мэя, "она атакует нас со всех сторон одновременно".

    Страху, который нельзя ни понять, ни локализовать, противостоять невозможно, и от этого он становится еще страшнее: он порождает чувство беспомощности, неизменно вызывающее дальнейшую тревогу. (Фрейд считал тревогу реакцией на беспомощность: он писал, что это "сигнал об опасности" и что индивид "ожидает наступления ситуации беспомощности").

    Как мы можем бороться с тревогой? Смещая ее от ничто к нечто. Именно это Кьеркегор имел в виду, когда писал, что "ничто, являющееся объектом ужаса, так или иначе, становится все более чем-то". И это же имел в виду Ролло Мэй, утверждая, что "тревога стремится стать страхом". После того как нам удалось трансформировать страх ничто в страх чего-либо, мы можем начать защищаться – избегать объекта страха, искать союзников против него, создавать магические ритуалы для его умиротворения или планировать систематическую кампанию для обезвреживания.


    ИСКЛЮЧИТЕЛЬНОСТЬ
    Раскрыть Спойлер

    Глубокая иррациональная вера в нашу собственную исключительность никем не описана с такой силой и выразительностью, как Львом Толстым, который устами Ивана Ильича говорит:

    "В глубине души Иван Ильич знал, что он умирает, но он не только не привык к этому, но просто не понимал, никак не мог понять этого.
    Тот пример силлогизма, которому он учился в логике Кизеветера: Кай – человек, люди смертны, поэтому Кай смертен, казался ему во всю его жизнь правильным только по отношению к Каю, но никак не к нему. То был Кай-человек, вообще человек, и это было совершенно справедливо, но он был не Кай и не вообще человек, а он всегда был совсем, совсем особенное от всех других существо, он был Ваня с мамá, с папá, с Митей и Володей, с игрушками, кучером, с няней, потом с Катенькой, со всеми радостями, горестями, восторгами детства, юности, молодости. Разве для Кая был тот запах кожаного полосками мячика, который так любил Ваня? Разве Кай целовал так руку матери и разве для Кая так шуршал шелк складок платья матери? Разве он бунтовал за пирожки в правоведении? Разве Кай так был влюблен? Разве Кай так мог вести заседание?
    И Кай точно смертен, и ему правильно умирать, но мне, Ване, Ивану Ильичу, со всеми моими чувствами, мыслями, мне это другое дело. И не может быть, чтобы мне следовало умирать. Это было бы слишком ужасно".
    Каждый из нас знает, что по отношению к конечным данностям существования ничем не отличается от остальных. На сознательном уровне никто этого не отрицает. Однако в самой глубине души мы, подобно Ивану Ильичу, верим, что другие, конечно, смертны, но уж никак не мы.


    Иногда эта вера прорывается в сознание, заставая нас врасплох, и тогда мы изумляемся собственной иррациональности. Например, недавно я посетил своего офтальмолога, жалуясь на то, что мои очки помогают мне уже не так хорошо, как прежде Он обследовал мои глаза и спросил возраст. Я сказал. "Сорок восемь" и получил ответ "Да, как по расписанию" Откуда-то из глубины меня поднялась и зашипела мысль. "Какое еще расписание? Для кого расписание? Расписание может быть для тебя или других, но определенно не для меня".

    Когда человек узнает, что болен серьезной болезнью, например раком, его первой реакцией обычно становится некоторая форма отрицания. Отрицание – это попытка справиться с тревогой, вызванной угрозой жизни, но оно также является функцией нашей глубокой веры в свою исключительность. Для воссоздания воображаемого мира, который остается с нами всю жизнь, необходима большая психологическая работа.

    Когда защита по-настоящему подорвана, когда человек по-настоящему осознает. "Боже мой, я ведь и вправду умру", и понимает, что жизнь обойдется с ним так же грубо, как с другими, – он чувствует себя потерянным и, неким странным образом, преданным.


    Принятие личной смерти означает конфронтацию и с рядом других неприятных истин, каждая из которых порождает свое силовое поле тревоги:
    - мое существование ограничено во времени;
    - моя жизнь действительно подойдет к концу;
    - мир будет существовать и без меня;
    - я– лишь один человек из многих, не более и не менее, вся моя жизнь была связана с опорой на ложные гарантии;
    - и наконец – определенные, совершенно непреложные параметры существования находятся вне моей власти. Собственно говоря, то, чего я хочу, "здесь совершенно ни при чем".

    Когда индивид открывает для себя, что его персональная исключительность – миф, он испытывает гнев и чувствует, что жизнь его предала. Несомненно, именно это ощущение предательства имел в виду Роберт Фрост, когда писал. "Прости мне, Господь, мои маленькие шутки над Тобой. И я прощу Тебе твою великую шутку надо мной".