Илья Воробьёв /Кисычев/

есть чувство, когда непонятно
какое внутри тебя чувство,
как будто оставлены пятна
среди абсолютного пусто —

плацдарм для отбытия в дурку,
и чтобы туда не отъехать,
ты тушишь о душу окурки
под звук идиотского смеха.

мотаешь свой внутренний Питер
на кости московского тела,
и мысли твои на репите:
«бля, как это всё надоело» —

девиз моего поколенья,
живущего в вечном неврозе
со дня своего появленья
до смысла, что «мы не вывозим»

среди абсолютного пусто.
я ною, ты ноешь, он ноет —
экзистенциальное чувство
режима сплошной паранойи.

вот так и съезжаются крыши
с насиженных мест на гулянья.
эй, тут ещё кто-нибудь слышит?
как дорого стоит молчанье?

в тесной неухоженной каморке
капилляры трещин на стене.
времени нестираные шторки
множат одиночество теней
на скрипящем лаковом паркете
и в сырых озлобленных углах.
кто-то, улыбаясь на портрете,
через пыль на тёмных зеркалах,
отражаясь долгими часами,
сколом отражение грубя,
выцветшими детскими глазами
смотрит, не мигая, на себя.
белый саван скомканной постели
помнит всех, кого собой согрел.
простыни однажды опустели,
но, как прежде, жаждут новых тел.

по ночам здесь бродят привиденья,
по ночам здесь нечисть правит бал:
чей-то беспредельный день рожденья,
чей-то ритуальный карнавал.
а под утро комната стихает,
и рассвет, оживший в пустоте,
вновь выводит мутная кривая
в серый день, застывший на холсте.
за холстом — припрятанное сердце,
но волшебный ключик золотой
может открывать любые дверцы,
кроме самой нужной и простой.
в тесной неухоженной каморке
низкий пожелтевший потолок.
времени нестираные шторки
пишут бесконечный эпилог.

скоро пять. сентябрь. облака. пирожное.
я бегу. я счастлив. и жду заранее,
что подхватят руки отца надёжные.
заблокировано воспоминание.

мне тринадцать. рок. и стена арбатская.
перемены. юность. стихи. свидание.
Цой. Есенин. Летов. Кобейн. Стругацкие.
заблокировано воспоминание.

девятнадцать. дочь. институт. и молодость.
и всю жизнь отдать за Её дыхание.
в этом мире нет ни смертей, ни холода.
заблокировано воспоминание.

двадцать шесть. июнь. облака с поминками.
фотка бати. кладбище. отпевание.
память капает на паркет слезинками.
разблокировано воспоминание.

тридцать три. болезни. больницы. чёрное.
где-то здесь у пропасти — выгорание.
обезболивающее. снотворное.
разблокировано воспоминание.

сорок два. февраль — изнутри, снаружи ли.
господа без лиц, при погонах, в званиях.
разойдитесь граждане, вы нарушили.
разблокировано воспоминание.

не хватает в жизни чего-то явного,
у меня на память сплошная мания.
отключите время, кто там за главного.
и сотрите к чёрту воспоминания.

реальность готовится к полному краху,
и кажется, вывезти это нет силы,
и думаешь ты: а пошло бы всё на хуй.
а утром проснёшься, и всё отпустило.

человек разглядывает звёзды,
а другой себя похоронил.
этот мир ведет войну за воздух
в царстве ущемившихся душнил.

тревожно, да? и страшно тоже.
и каждый на карандаше,
и стала очень тонкой кожа,
под ней так холодно душе.

её знобит, её колотит,
покоя нет и места нет
внутри невыносимой плоти
на самой лучшей из планет.

за миллиарды лет полёта
она попала в переплёт,
теперь и струны из ошмёток,
и тяжесть сутки напролёт.

ей не поётся в этом теле
и нет простора без огня,
она болит в ночной постели,
её воротит от меня.

я мог бы ей помочь таблеткой,
сойти с ума, залить вином,
и даже выпустить из клетки
столь долгожданным вечным сном.

я просто слабый человечек,
стою, шатаясь на краю,
в кромешной тьме я жгу ей свечи
и никому не продаю.

осколки, кирпичи, карандаши
и мишка перепачканный в крови.
дыши, малыш, пожалуйста, дыши,
живи, малыш, пожалуйста, живи.
открой глаза — не время засыпать,
не бойся, к нам уже спешат врачи.
отец уже всё понял, но не мать.
карандаши, осколки, кирпичи.

мы превратимся в мегабайты файлов
на серверах забытых соцсетей.
в них лайки, разговоры, фотки, смайлы –
как знак существования людей,

как знак того, что мы умели тоже
дышать, любить и верить в чудеса.
становятся яснее и моложе
звучащие сквозь время голоса.

эмоции застывших в цифре строчек
людей далёкой призрачной страны
запишет аккуратно на листочек
какой-нибудь любитель старины.

на генеральной стирке мирозданья,
сметая мокрой тряпкой пыль веков,
нас выпустят подарочным изданьем
ста миллионов мёртвых дневников.

гоняешь по чашке остатки лимона
и думаешь, как заебали обои
приятного глазу нейтрального тона
и синие джинсы свободного кроя,
дождливое небо и окна напротив,
поэты и мысли поэтов в поэмах,
и старые мысли о новой работе,
и новые мысли о старых проблемах,
бомжи, олигархи, бабло, несвобода,
дороги, метро, поезда, электрички,
отсутствие выбора нужного хода
и вся бесполезность ходов по привычке,
артисты, политики и футболисты,
соцсети, каналы и таргет-реклама,
народная мудрость и шутки «за триста»,
и тяжесть давно бесполезного хлама,
соседи, орущие ночью «Катюшу»,
мажоры, миноры, бекары, диезы,
все те, кто пытаются лезть к тебе в душу,
и те, кто туда почему-то не лезут.

ты снова сидишь, недовольный собою,
втыкая в идею, что пропасть бездонна,
и чувствуешь, как заебали обои
приятного глазу нейтрального тона.