Илья Воробьёв /Кисычев/

мы молча провожали лето
холодной ночью во дворе
и я не плачу просто осень
опять попала мне в глаза

подходит лето к рубежу,
я нихуя не вывожу.

чем ты спасаешься? чтением? пением?
мщением? тлением? долготерпением?
может быть водкой и поиском мнения?
или врождённым синдромом везения?
крестимся, ахаем, молимся, охаем,
пользуйся нахуем, пользуйся похуем,
тыкаем, выкаем, гэкаем, окаем,
под нигилизм себе вечность отгрохаем,
в ней и спасёмся от бед и волнения,
всё превращается в захоронения —
чтение, пение, даже везение,
всё — с понедельника по воскресение.
всюду каратели и искусители,
нам не спасателей, нам бы спасителей,
чистописателей, теплоносителей.

август, планета,
уставшие жители.

мир разбился на кусочки,
я, как мог, от строчки к строчке
собирал его по схемам,
по невыдуманным мемам,
и по выдуманным тоже,
где хихикал с глупой рожей,
где добавил смыслов гору,
где-то положил с прибором.
я поэт, и я так вижу —
ближе, бандерлоги, ближе!
балансируя на точках,
разберёмся на кусочки.
в каждой строчке — по приходу:
Кадышевой — хороводы,
для Булановой — танцора,
строчка — для Роскомнадзора,
эта строчка — для доноса,
эта — для лучей поноса,
здесь лежат trueсы Шамана,
в этой — всё идёт по плану.
строчка памяти субботы,
тут брюзжат z-патриоты,
здесь слюна для Соловьёва,
строчка выглядит хуёво.
вот — абзац феминитивов,
вот — употреблять мотивы,
строчка личностного роста,
просто строчка. строчка просто.
вэтойстрочкемаломеста —
нам она неинтересна.
в э т о й с т р о ч к е м е с т а м н о г о,
жаль, что выглядит убого.
ЭТА — НАБРАНА КАПСЛОКОМ,
КАК БЫ НАМ НЕ ВЫШЛО БОКОМ.
eta nabrana translitom,
тут инфа о каждом слита.
здесь теперь — иноагенты,
и печаль интеллигента,
тут фанаты Анны Асти,
строчка призрачного счастья,
а вокруг инфоцыгане:
do you have nemnogo money?
люди дела, люди слова,
люди любят безголовых.
кто-то в слог вложил биткоин.
кто ты, воин? кто ты, воин?!
три строки сыграл Безруков —
за отцов, детей и внуков.
эту нам придумал Пушкин.
строчки детям — не игрушки!
эту нам придумал Ленин —
опыт строк теперь бесценен.
эта строчка — в честь Володи,
эта строчка — тоже вроде,
потому что нынче в моде
строчки посвящать Володе.
строчки имени свободы —
хороши ли для народа?
под замочком даже точки —
удивительные строчки.
я собрал картину мира —
время выйти из эфира.
и в конце — строка надежды,
а теперь — читайте между.

тоскуется, и тянется большое,
что начиналось скукой небольшой.
от скуки ты зло маешься душою,
а от тоски ломаешься душой.

тоской ночами маешься,
а днями ждёшь подвоха,
что, кажется, сломаешься,
и думаешь: да похуй.
ты продолжаешь мучиться
и так устал от страха,
но веришь, — всё получится,
послав плохое нахуй.
и распеваешь здравицы
себе, чтоб не загнуться.
осталось только справиться
и в миг не ебануться.

За окнами сплошные тени,
А так хотелось на прогулку.
Есть макароны и пельмени,
Батон (для петербуржцев — булка).
А чо, какой там день недели?
Лицо в озлобленном оскале.
Суть этих строк (на самом деле)
Я написал по вертикали.

это всё закончится когда-то,
и когда-то всё начнётся снова.
часто начинается пиздато
то, что точно кончится хуёво.

в ноябре — как в ноябре:
все рябины на костре,
жгите, господин аббат.

засидевшись в конуре,
ветер пьет на пустыре
и буянит невпопад.

в ноябре — как в ноябре:
снег ложится во дворе,
умирает листопад,

и висит на фонаре
на капроновом шнуре
осень. занавес. закат.

в ноябре — как в ноябре:
время топит нас в ведре,
как испуганных котят.

разберись в календаре,
даты раздели тире —
жизни выстроились в ряд.

в ноябре — как в ноябре:
в мире боль от ми до ре,
вместо музыки — набат.

и застыл в своей норе,
словно муха в янтаре,
каждый выживший примат.

проснёшься ночью от кошмаров
и в темноте осознаёшь
что ты сейчас не просыпался
и что кошмары не во сне

надоело. пригрузило.
отшумело. холодало.
тут кольнуло, там пронзило,
и не грело одеяло.
заболело. отболело.
засыхало. погибало.
раздраженью нет предела, —
то еблища, то ебала.
то крутило, то топило,
то крушило, то ломало.
те же грабли, те же вилы.
тех, кто нужен — очень мало.
и вокруг одни дебилы,
и души твоей развалы.
это просто пригрузило.
это просто холодало.

летели снежинки над родиной,
мечтали, что станут красивыми,
как майский восход над смородиной,
как вечер под летними ивами,
как радуга в небе над городом,
как белый туман над обрывами.
мечтали о чем-то, что дорого,
мечтали, что станут счастливыми.
летели снежинки над крышами,
мечтали, что вырастут звёздами,
кометами с гривами рыжими,
и будут всю жизнь несерьёзными.
летели наивными душами
во славу Христа или Одина
и плакали грязными лужами
на выжженных улицах родины.

наколи мне кольщик
на душе тоску
пистолет веселья
поднесён к виску

а ты давно смотрел под ёлку
не с чувством чо там в этот раз
а с чувством мама представляешь
там то что я хотел всегда

с наступающим, будьте счастливы,
жизнерадостны, человечны,
будьте искренни и участливы,
не злопамятны и сердечны.

канут в прошлое неурядицы,
верьте в светлое (даже в пиво),
всё получится, всё наладится,
всё по силам нам, если живы.

ну а если вдруг не получится,
сил и стойкости — до победы.
смерть ведь выжившим — не попутчица,
пусть судьба вам отводит беды.

и любви, всем её не знающим
и всем знающим, человечкам.
будьте счастливы, с наступающим!
(нажимайте скорей сердечко).

когда испортятся салаты
нарезка сыра и колбас
из тьмы на свет шагнут пельмени
вновь человечество спасти

холода и гололедица.
словно царство тридесятое.
ещё кто-то тобой светится?
ещё кто-то тебя радует?

помнишь детство легконогое,
ну и юность, раз по случаю?
ещё что-то тебя трогает?
ещё что-то тебя мучает?

слышишь в сердце колыбельную
или это на входящие?
есть ещё там что-то цельное?
есть там что-то настоящее?

сугробы непроходимые —
снег падал весь день до ночи.
ну, значит, взойдут озимые,
озимым сугробы — очень.

а людям в сугробах холодно,
а людям в сугробах вязко,
и смерть извлекает золото
из жизненного фиаско.

все звёзды закрыты тучами,
на небе сплошные шрамы,
лесами идёт дремучими
нуар бесконечной драмы.

здесь воздух дрожит от ужаса,
и воздуху не согреться,
а небо над миром кружится,
и снег заметает сердце.

весною взойдут озимые,
озимым сугробы — очень.
растают снега, любимая,
и станут короче ночи.

но сны за больными веками
порою невыносимы.
однажды мы станем реками,
и сгинут в потоке зимы.

шатаясь, человек
по улице идёт,
поёт про белый снег,
поёт про серый лёд.
он просто сильно пьян,
а может, инвалид,
он падает в бурьян.
внутри него болит
всё то, что не кричит
и больше не поёт.
и он скулит в ночи
про снег и серый лёд.
и тишина кругом,
и никого вокруг.
тьма кажется врагом,
он сам себе не друг.
давно проигран бой,
но он ползёт вперёд,
не чуя под собой
ни снег, ни серый лёд,
из ямы до небес,
чтоб с неба на асфальт.
в плечо толкает бес,
но ангелу не жаль.

а улица летит,
а улица плывёт
в неоновой сети
сквозь снег и серый лёд,
и улице плевать,
кто болен, а кто пьян,
кто ляжет на кровать,
кто свалится в бурьян,
кто счастлив, а кто нет,
отправившись в полёт,
и кто включает свет,
и снег, и серый лёд,
кто съехал по зиме,
а может, стал мудрей.
на всех больных во тьме
не хватит фонарей.
шатаясь, человек
по улице идёт,
поёт про белый снег,
поёт про серый лёд.
один средь пустоты,
среди небытия.
а может, это ты?
а может, это я?