Помни о смерти

«Когда я размышляю о мимолетности моего существования, погруженного в вечность, которая была до меня и пребудет после, о ничтожности пространства, не только занимаемого, но и видимого мною, растворенного в безмерной бесконечности пространств, мне неведомых и не ведающих обо мне, я трепещу от страха и недоуменно вопрошаю себя: почему я здесь, а не там, — потому что нет причины мне быть здесь, а не там, нет причины быть сейчас, а не потом или прежде. Кто определил мою судьбу? Чей приказ, чей промысел предназначил мне это время и место?

Почему знания мои ограниченны? Мой рост невелик? Срок моей жизни сто лет, а не тысяча? По какой причине природа остановилась именно на этом числе, а не на другом, хотя их бессчетное множество и нет причины выбрать это, а не то, тому предпочесть это? Сколько держав даже не подозревают о нашем существовании.

Меня ужасает вечное безмолвие этих бесконечных пространств».

Блез Паскаль, «Мысли»

«Соня моя умерла, три дня тому назад похоронили. Я за два часа до смерти не знал, что она умрет. Доктор за три часа до смерти сказал, что ей лучше и что будет жить. Болела она всего неделю; умерла воспалением в легких. Ох, пусть, пусть смешна была моя любовь к моему первому дитяти... Это маленькое, трехмесячное создание, такое бедное, такое крошечное – для меня было уже лицо и характер. Она начинала меня знать, любить и улыбалась, когда я подходил. Когда я своим смешным голосом пел ей песни, она любила их слушать. Она не плакала и не морщилась, когда я ее целовал; она останавливалась плакать, когда я подходил. И вот теперь мне говорят в утешение, что у меня еще будут дети. А Соня где? Где эта маленькая личность, за которую я, смело говорю, крестную муку приму, только чтоб она была жива?»

Федор Достоевский. 1868 год, 18 мая

«Повторение банальных примеров скоротечности нашего пребывания на земле угнетало...

Мириады людей рождаются, трудятся в поте лица и бьются за кусок хлеба, вздорят по пустякам, брюзжат, воюют и борются за ничтожные преимущества над другими.

Незаметно к ним подкрадывается старость, а вслед за ней – недомогания и немощи. Горести и унижения сводят на нет всё то, чем они гордились и тщеславились, они теряют тех, кого любят, и радость жизни обращается в неутолимую скорбь.

Бремя боли, заботы, невзгод делается тяжелее с каждым годом. В итоге амбиции, гордость и тщеславие мертвы. Их место занимает жажда избавления. И оно наконец наступает – единственный неотравленный дар, который приготовила для них земля.

И они исчезают бесследно с лица земли, где ничего особенного собой не представляли, ничего не достигли, где были воплощённой ошибкой, провалом и глупостью, где не оставили следа своего пребывания.

Исчезают из мира, который будет оплакивать их один день и забудет навсегда. И вот уже новые мириады занимают их место и повторяют всё то, что делали они. И движутся всё той же бессмысленной дорогой.

И исчезают – освобождая место для новых и новых, для миллиона других мириад, которые пойдут всё той же выжженной тропой, по той же самой пустыне.

И достигнут того же самого, чего достигла первая мириада и все последующие, – то есть ничего!»

Марк Твен, из автобиографии

МОТИВАЦИЯ К РЕГУЛЯРНОЙ ПРАКТИКЕ

(цитаты Будды из сутр палийского канона и Махаси Саядо из книги «Руководство по практике прозрения»)

Нам нельзя терять время. Следует ли нам удовлетворяться лишь академическим изучением?

Должны ли мы продолжать посвящать все своё время и энергию погоне за никогда не кончающимися чувственными удовольствиями?

Не лучше ли практиковать, чтобы мы однажды не оказались беспомощными на своём смертном одре, без какого-либо поддерживающего нас надёжного духовного достижения?

Будда постоянно напоминаем нам о необходимости эффективно практиковать, пока ещё есть время:

«Сегодня необходимо прикладывать усилия,
Поскольку завтра может прийти смерть, кто знает?
Никакие сделки со смертью
Не помогут убежать от неё и ее посланников»

Сожаление бесполезно. Если мы не практикуем, несмотря на имеющиеся возможности, то обязательно почувствуем сожаление, когда заболеем, состаримся и ослабнем, лёжа на своём смертном одре, или родившись в нижних мирах. До того, пока не станет слишком поздно, следует постоянно помнить предостережение Будды:

«Медитируйте не откладывая или пожалеете позже.Таково мое наставление вам»

Шесть наставлений касаются того, что полезно помнить:

1. Помни о непостоянстве всех состояний тройного деления времени.

2. Помни, что друзья и родственники – временные гости.

3. Помни, что дом, в котором живешь, – временное пристанище.

4. Помни, что яства, имущество и богатство – лишь забавы.

5. Помни, что любая «твоя» деятельность подобна сну.

6. Помни, что любое «твое» путешествие, большое или маленькое, – это путешествие к смерти.

Памятуя об этом, сможешь освободиться от самсары.

«Драгоценная сокровища устных наставлений» Лонгчен Рабжампа

Умер обыкновенный человек.

И множество вещей и вещиц потеряло всякое значение: его чернильница, некрасивая и неудобная для всякого другого, футляр его очков, обшарпанный и с краю примятый, самые очки, только по его глазам, его носовые платки с разными метками, целый набор воротников и галстуков.

Ко всему этому он прикасался много раз, всё было одухотворено его существованием, жило лишь для него и с ним. Но он умер — и внутренний смысл этих вещей исчез, умер вместе с ним. Теперь стало уже излишним сохранять кургузый остаток карандаша, который несколько лет ютился в цветном стакане на письменном столе, пережив невредимо ряд периодических уборок.

Он жалел этот огрызок карандаша, как добрый хозяин жалеет старого, больного, износившего силы работника. Карандаш доживал дни свои в покое, в почёте, хоть и в пыли — на дне стакана. Теперь этот бесполезный огрызок потерял своего защитника и осуждён исчезнуть.

Когда чужой глаз дотронулись до вещей человека — вещи поблекли, осунулись. Знакомому глазу они улыбались приветливо, даже когда он смотрел на них рассеянно, на все сразу, мельком. Просыпались — для него, и опять засыпали мирно, до следующей встречи. И им казалось — так будет всегда.

Хозяин умер — и вещи его стали тусклыми, испуганными, старенькими, блеклыми. Грядущее неизвестно. Перенести свою любовь на другого человека?

Нет, вещи не изменяют.

(Михаил Осоргин, “Вещи человека”)

Кто может с точностью предсказать, что встретит завтрашний рассвет? Кто может быть уверен в том, что сделает следующий вдох?

Когда вы разжигаете огонь, подумайте: «Интересно, буду ли я разводить огонь завтра?»

Одни умирают во сне, другие ― в дороге; третьи ― принимая пищу, четвертые ― на войне; одни умирают молодыми, другие ― в пожилом возрасте.

Любые жизненные обстоятельства в конечном итоге могут оказаться причиной смерти. И представьте только, сколько из живущих сейчас на земле людей останутся в живых по прошествии ста лет?

Одинокими мы были рождены ― одинокими и умрём. Однако даже когда мы одни, наша тень всё еще остается с нами. Точно так же и наше сознание, одинокое после смерти, будет сопровождаться тенью из наших действий, хороших и дурных.

Пришло время готовиться к смерти. В общем-то, мы всегда склонны беспокоится о будущем. Мы прикладываем большие усилия для того, чтобы быть уверенными в завтрашнем дне, чтобы у нас не закончились деньги, еда, и была одежда. Но из всех будущих событий разве не смерть ― самое значительное?

Мы пришли в мир без мужа, жены, друга или компаньона. У нас может быть множество друзей и знакомых, и, возможно, даже много врагов, но как только смерть обрушится на нас, мы оставим всех позади, подобно волоску, который выхватили из куска масла.

Никому из наших друзей или врагов не удастся нас спасти; у нас нет другого выбора, кроме как повстречаться со смертью лицом к лицу. Нашему телу, с таким трудом переносящему даже боль от укола булавки или крошечной искры огня, предстоит пережить смерть.

Это наше тело, которое мы так нежно лелеем, превратится в труп, от которого наши друзья и родственники будут желать поскорее избавиться. Нет времени, времени нет! Нет времени на отдых!

Когда смерть настигнет тебя внезапно, что ты будешь делать? Ныне лучше бы тебе немедля начать практиковать возвышенную Дхарму. Никогда не забывайте о том, как быстро закончится эта жизнь ― подобно вспышке молнии летом или взмаху руки. Сейчас у вас есть возможность практиковать Дхарму. Не тратьте ни единой секунды ни на что другое.


Его Святейшество Дилго Кхьенце Ринпоче (1910 - 1991)

«Не отлагай исправления на завтрашний день, потому что он тебе не известен, а смерть, висящая над головою твоею, всегда известна, то есть непременно наступит, быть может, даже сейчас, сию минуту. Не говори: «Сегодня согрешу, а завтра покаюсь». Но лучше сегодня покаемся, потому что не знаем, доживем ли до завтра» (Преподобный Ефрем Сирин)

ПАМЯТОВАНИЕ О СМЕРТИ

На определённом этапе практика памятования о смерти в повседневности становится немного наскучившей приторной идеей, почти не имеющей силы. В этом случае, если вы не наблюдаете смерть вокруг себя, и вы почти не бываете на кладбище — стоит посетить это место, чтобы обновить ощущения. Памятовать о смерти на кладбище, особенно на мрачном российском, это не то, что памятовать об этом в обыденности. Осознание становится намного глубже и сильнее.

Раскрыть Спойлер Свернуть Спойлер

Ещё неизвестно что можно там встретить. Однажды я видел там умирающую собаку, оказавшуюся в «капкане» непреодолимых обстоятельств. И это стало для меня более шокирующим впечатлением, чем само жуткое кладбище. Собака, время и неминуемая погибель. Травмирующее впечатление. Именно такие аспекты реальности многие люди обычно игнорируют, пребывая в иллюзиях о добром и хорошем мире.

Мировосприятие, напитавшееся от атмосферы кладбищенского измерения, можно переносить в повседневность. Жизнь и смерть сливаются воедино. Видишь окружающих людей, как живых мертвецов, будто бы смотрящих на тебя потускневшими глазами со своих будущих могильных плит. На самом деле, все, кого мы не знаем, кто не входит с нами в контакт — в каком-то смысле мертвы для нас, потому что мы не знаем их, и никогда не узнаем, не дотронемся до их жизни. Они что живые, что мёртвые, так как никакого прямого отношения к нам не имеют.

Часто кладбища находятся прямо в городе, а не на его окраине, но когда выходишь из них в сам город, то понимаешь, что общественное сознание вытесняет измерение мёртвых, как и тему смерти из пространства живых. В пространстве живых принято изолировать всякого рода мертвечину. И даже разного рода памятники погибшим в боевых конфликтах не несут в себе силы смерти. Подлинное ощущение атмосферы смерти утрачивается из-за общественного заезженного ритуализма. Два разных мира — до тех пор, пока не случится смертоносное происшествие, которое уже не упрятать от глаз общества так быстро, как это обычно делается.

Есть и другие примеры, наводящие на мысль о смерти. Я бы назвал их ликами смерти и разрушения, разрывающими обыденный поток ума. В частности, врезался в память образ одной девочки, которую я мог наблюдать в неврологическом отделении больницы. Точного диагноза я не знаю, но по разговорам я понял, что у девочки с рождения серьёзные проблемы с сосудами и кровоснабжением мозга. Она не могла ни сидеть, ни стоять, ни ходить нормально. Головокружение, тошнота, нарушение координации движений, общее неудовлетворительное состояние. Девочка всё время находилась возле своей заботливой мамы. Из бесед, которые я невольно слышал, я понял, что девочка обречена вот так вот «жить».

Для меня это всегда болезненные, но отрезвляющие наблюдения. В них есть глубина ощущения бытия, глубина сравнения. На фоне чужих мучений, когда у человека нет нормальной жизни, нет будущего, кроме как постоянного страдания и агонии — та часть мира, которая в здоровом состоянии не находит в жизни ничего, кроме плотских развлечений, тупого веселья, деградации, алкоголя и наркотиков до рвоты и посинения, и прочего беснования, видится такой мерзкой и глупой. Если бы люди чаще обращались к таким живым примерам боли и невозможности жить полноценной жизнью, которую другие воспринимают как поле для воплощения собственного идиотизма — мир мог бы быть другим. Меня лично трогают такие примеры другой жизни рядом, которая не есть какая-то отдельная реальность, а всё та же самая общая действительность, в которой сосуществуют разные примеры экзистенции и разная степень касания смерти.

Автор: Leonid Archgenius

Давно уже рассказана восточная басня про путника, застигнутого в степи разъяренным зверем.

Спасаясь от зверя, путник вскакивает в безводный колодезь, но на дне колодца видит дракона, разинувшего пасть, чтобы пожрать его. И несчастный, не смея вылезть, чтобы не погибнуть от разъяренного зверя, не смея и спрыгнуть на дно колодца, чтобы не быть пожранным драконом, ухватывается за ветви растущего в расщелинах колодца дикого куста и держится на нем. Руки его ослабевают, и он чувствует, что скоро должен будет отдаться погибели, с обеих сторон ждущей его; но он все держится, и пока он держится, он оглядывается и видит, что две мыши, одна черная, другая белая, равномерно обходя стволину куста, на котором он висит, подтачивают ее. Вот-вот сам собой обломится и оборвется куст, и он упадет в пасть дракону. Путник видит это и знает, что он неминуемо погибнет; но пока он висит, он ищет вокруг себя и находит на листьях куста капли меда, достает их языком и лижет их.

Так и я держусь за ветки жизни, зная, что неминуемо ждет дракон смерти, готовый растерзать меня, и не могу понять, зачем я попал на это мучение. И я пытаюсь сосать тот мед, который прежде утешал меня; но этот мед уже не радует меня, а белая и черная мышь – день и ночь – подтачивают ветку, за которую я держусь. Я ясно вижу дракона, и мед уже не сладок мне. Я вижу одно – неизбежного дракона и мышей, – и не могу отвратить от них взор.

И это не басня, а это истинная, неоспоримая и всякому понятная правда.

Лев Толстой

-

Помни о смерти – и вовек не согрешишь.
Памятование и размышление о смерти есть истинная мудрость.
Память смертная – это верный посох для прохождения поприща земной жизни.
Если бы люди брали его с собой в дорогу жизни, то многих несчастий они могли бы избежать.

Я улегся на живот и положил подбородок на руки. Было как-то неудобно. Я принялся крутиться и в конце концов оказался лежащим лицом на запад. Солнце клонилось к горизонту. Глаза устали.

Я посмотрел на землю и заметил большого черного жука. Он выполз из-за камня, толкая перед собой шарик, вдвое превосходивший по размеру его самого.

Я долго следил за жуком. Он игнорировал мое присутствие и упорно тащил свой груз через камни, корни, ямки, трещины, холмики.

Насколько я понимал, жук вообще не осознавал моего присутствия. Эта мысль повлекла за собой целую цепочку соображений относительно различий мира жука и моего мира.

Мы с жуком существовали в одном и том же мире, но вполне очевидно, что мир для нас не одинаков. Я углубился в созерцание жука, восхищаясь огромной силой этого существа, позволявшей ему тащить свой груз по камням и трещинам.
Я наблюдал за жуком очень долго.

А потом вдруг обратил внимание на безмолвие, царившее вокруг. Только ветер шелестел листьями чаппараля.

Я взглянул вверх и, непроизвольно повернув голову налево, краем глаза заметил бледную тень, мелькавшую на камне в полутора метрах от меня.

Сперва я не обратил на нее внимания, но потом до меня дошло, что тень была слева. Я еще раз резко обернулся и четко воспринял тень на камне. Я ощутил, как тень каким-то диковинным образом скользнула по камню вниз и впиталась в землю, подобно тому, как впитывается в промокашку чернильная клякса.

По спине пробежал холодок. В сознании мелькнула мысль: это - смерть, она наблюдает за мной и за жуком.

Я поискал насекомое взглядом, но его нигде не было видно. Наверно, пополз туда, куда направлялся, и бросил свою ношу в норку. Я прижался щекой к гладкой поверхности камня. Жук вылез из глубокой трещины и замер в нескольких сантиметрах от моего лица.
Некоторое время он, казалось, внимательно меня рассматривал.

Я почувствовал, что жук осознал мое присутствие подобно тому, как я осознал присутствие своей смерти.

По телу пробежала дрожь. Мы с жуком ничем друг от друга не отличаемся. Смерть, как тень, караулит за камнем и меня, и его. Жук и я - мы стоим на одной доске! И ни один из нас не может быть лучше другого. Нас уравнивает смерть.

Меня охватила радость, и все это настолько ошеломляло, что я заплакал. Дон Хуан прав. Он прав во всем. Я живу в таинственном мире. И как любой другой, я - существо таинственное, и в то же время я - не важнее, чем жук.

Мы были и остаемся слишком мелкими и трусливыми, чтобы выносить факт бренности всего живущего.

Отсюда розовые краски прогрессистского оптимизма, в который, по сути, никто не верит.

Мы прикрываемся литературой, прячемся за идеалы, только б ничего не видеть. Но преходящесть, возникновение и исчезновение — это форма всего действительного, начиная с непредсказуемой судьбы звезд и вплоть до мимолетной толкотни на этой планете.

Жизнь индивида — идет ли речь о животном, растении или человеке — столь же преходяща, как жизнь народов и культур.

Всякое творение подлежит гибели, любая мысль, каждое открытие или деяние будут забыты.

Во всем мы ощущаем пропавшую без вести судьбоносную историю. Перед нашими глазами повсюду лежат руины бывших творений умерших культур.

Дерзкому Прометею, поднявшемуся в небо, чтобы подчинить человеку божественные силы, не избегнуть падения.

Что нам до болтовни о «вечных достижениях человека»?

Освальд Шпенглер

Светлые головы — те, кто избавляется от фантасмагорических «идей», смотрит на жизнь в упор и видит, что все в ней спорно и гадательно, и чувствует, что гибнет. А поскольку жить как раз и означает чувствовать себя гибнущим, только признание этой правды приводит к себе самому, помогает обрести свою подлинность, выбраться на твердую почву. Инстинктивно, как утопающий, человек ищет за что ухватиться, и взгляд его — трагический, последний и предельно честный, поскольку речь идет о спасении — упорядочивает сумятицу его жизни. Единственно подлинные мысли — мысли утопающего. Все прочее — риторика, поза, внутреннее фиглярство. Кто не чувствует, что действительно гибнет, тот погибнет обязательно — он никогда не найдет себя, не столкнется со своей подлинной сутью.

Хосе Ортега-и-Гассет

"Какая разница, кто я сейчас и что делаю, если в один прекрасный день меня не станет?!" — вот что следовало бы отвечать на вопросы тех, кто так беспокоится о нашей личности и хотел бы любой ценой замуровать нас в какой-нибудь категории или формуле.

Эмиль Чоран

Тибетская книга начинается с описания последних моментов земной жизни. «Близится время твоего ухода из этой Яви», – говорится в ней. Здесь сделаем остановку.

Какие чувства вызывают у вас эти слова, если представить, что они обращены к вам? Вы вздрагиваете и вам становится страшно? Или вы думаете, что, слава Богу, наконец-то закончится это тягостное существование? Или, может быть, вы не в состоянии представить этого в отношении себя, поскольку вы молоды, полны сил и совершенно не желаете думать о смерти?

Все эти три психологические реакции на приближение смерти никак не помогут вам в дальнейшем, уже неземном пути.Страх помешает целесообразному поведению как в последние моменты земного существования, так и за его пределами. Причем роль эмоций при отсутствии физического тела возрастет во много раз. Наше новое тело будет соткано из них, фактически мы сами становимся нашими эмоциональными состояниями.

Поэтому именно то, чего мы так страшно боимся и невольно представляем, встанет перед нами во всей своей необыкновенной силе. Эти представления как раз и окажутся нашей новой реальностью.

Отчасти это можно наблюдать даже в земной жизни, когда вследствие эмоциональной смятенности мы совершаем неразумные действия, невольно способствуя воплощению собственных страхов в реальность. Например, человек боится собеседования при устройстве на желанную для него работу и от страха начинает сбиваться при ответах на вопросы интервьюера или безудержно болтать. В результате он производит плохое впечатление и получает отказ.

Но в земной жизни такие закономерности проявляются не всегда, а только как тенденции, поскольку между нашими эмоциональными образами и реальностью находится наше плотное тело.

Мы можем научиться владеть своей мимикой, жестами, поведением и производить впечатление уверенного в себе человека, не являясь таковым на самом деле. Ну а там этой «защиты» не будет, и все наши чувства будут полностью видны.

Кроме того, создаваемые нами эмоциональные образы будут такими же по плотности, как и наше новое тело, и поэтому станут самой настоящей реальностью для нас.

Если же вы надеетесь, уйдя из жизни, тем самым прекратить все тяготы существования, то это иллюзия. Спрятаться за смерть все равно не удастся. Вся боль, все нерешенные проблемы перейдут вместе с вами туда, да еще в усиленном виде. А куда же им деваться? Ведь в мире ничто не исчезает просто так.

Поэтому эмоциональные проблемы теперешней жизни необходимо решать на Земле, не рассчитывая, что за гробом они исчезнут сами собой. Претензии, разочарования и обиды по отношению к другим людям или жизни вообще окажутся страшным проводником в посмертье.

Они создадут тяжелый эмоциональный фон и соответственно утяжелят душу, которая под их бременем провалится в нижние миры.

Ну а если вы молоды и сильны, то это еще не значит, что вы неуязвимы для смерти. К ней лучше быть готовым всегда, поскольку неизвестно, когда она наступит.

«Memento mori», – говорили древние, и в этом был глубочайший смысл. Если мы не формально, а действительно глубоко ощущаем ограниченность жизни, мы больше ценим каждый ее момент и ничего не откладываем на потом. Ведь этого «потом» может и не быть.

Конечно, вероятность умереть в молодом возрасте меньше. Но тем страшнее это событие. Древние греки даже считали смерть в молодости, в расцвете сил, и смерть в старости разными видами смерти. И если последняя может восприниматься как нечто закономерное, как сознание выполненного долга, то смерть в молодом возрасте всегда является обрывом, незавершенностью и всегда трагична.

«Проблемы жизни и смерти в Тибетской книге мертвых» Л. Б. Волынская

Многие люди, примеряя к себе будущую возможную смерть, думают не столько о прикосновении к непостижимому, сколько о том, как это будет воспринято теми, кто остается пока на Земле.

Они чувствуют себя так, как будто и в этот момент остаются на жизненной сцене, где продолжают играть заданную им роль. И это для них единственно возможная реальность, их сознание приковано к ней. Они так воспитаны и живут скорее напоказ, для кого-то, чем реализуя собственные цели жизни и отчитываясь перед своей совестью.


Однажды на экскурсии водитель автобуса неожиданно завез нашу группу по узкой петлистой тропинке высоко в гору. Вниз было страшно смотреть: малейшее неверное движение или отказ тормоза мог окончиться трагически. В этот момент большинство туристов молчали. Но потом, когда все благополучно закончилось, некоторые поделились своими недавними переживаниями, и было удивительно, насколько они оказались различными. Моя соседка, оказывается, больше всего волновалась о том, смогут ли опознать ее тело, если оно будет искаженным до неузнаваемости.

Другая женщина возбужденно рассказывала, как она представляла себе некролог в газете и реакции на этот некролог всех своих знакомых. Казалось, что она не в состоянии представить себя даже после смерти без привычного окружения, отказаться от земных интересов, отделить свою сущность от преходящих явлений.

Подобные восприятия возможности смерти свидетельствуют о том, что эти люди и после ее наступления еще долго не смогут оторваться от земных дел. Для них это единственная реальность. И ни на какую другую реальность они не настроены.

По-человечески это вполне понятно – для нашей культуры, но Тибетская книга говорит о нежелательности психологических задержек на пути перехода, о невосполнимости потери первых решающих мгновений после смерти.

Даже мысленное представление своей возможной смерти дает своеобразный прогноз, как мы, скорее всего, будем вести себя после ее наступления.

Л. Б. Волынская