Статьи, эссе, заметки по истории

Тема в разделе 'История', создана пользователем Лакшми, 12 авг 2016.

  1. Оффлайн
    Рцы

    Рцы Практикующая группа

    Потребительская лихорадка в СССР в середине 1930-х.

    В 1934-35 годах в СССР неожиданно для многих началась потребительская лихорадка. Открылись рестораны, магазины заполнились едой и одеждой. Модные журналы пропагандировали гедонизм. Потребительский рай стали навязывать интеллигенции: она обзаводилась домработницами, машинами, новыми квартирами. Модным стал теннис, бешеным успехом пользовались джаз и фокстрот. Партийный максимум на оклады был отменён. Крутой поворот середины тридцатых объясняли общим процессом «обуржуазивания» сталинского режима и отказа от революционных идеалов.

    Середина и особенно конец тридцатых в российской историографии принято представлять временем разгула репрессий. Формальным поводом для них послужило убийство Кирова в декабре 1934-го. Но для западных историков это же время — совпадение вплоть до года, 1934-й — оно стало началом «очеловечивания» сталинского режима. Карточная система, пропагандируемый революционный аскетизм ушли в прошлое: в СССР неожиданно начали строить потребительское общество, пока не для всех, а для верхних 5-10% населения. О том, как это происходило, в книге «Повседневный сталинизм» пишет американский историк Шейла Фицпатрик. Мы публикуем отрывок из её книги о начале эпохи потребления в сталинском СССР.

    Возвращение еды

    «Жить стало лучше, товарищи; жить стало веселее». Эта фраза, без конца повторявшаяся советской пропагандой, была одним из самых популярных лозунгов 1930-х. Её носили на плакатах демонстранты, помещали в виде «шапки» в новогодних выпусках газет, писали на транспарантах в парках и исправительно-трудовых лагерях, цитировали в речах. Запечатленную в этой фразе смену ориентации, которую один американский социолог назвал «великим отступлением», в самом начале 1935 года возвестила пропагандистская кампания по случаю отмены хлебных карточек, объявившая о конце лишений и наступлении эпохи достатка.

    Новая ориентация подразумевала несколько важных моментов. Первый, наиболее очевидный, — она обещала, что в магазинах будет больше товаров. Это означало фундаментальный поворот от антипотребительского подхода прошлых лет к тому, чтобы вновь (весьма неожиданно, если принять во внимание марксистскую идеологию) начать ценить по достоинству предметы потребления. Второй момент — переход от пуританского аскетизма, характерного для эпохи Культурной Революции, к терпимости в отношении людей, наслаждающихся жизнью. Отныне поощрялись все виды массового досуга: карнавалы, парки культуры и отдыха, маскарады, танцы, даже джаз. Для элиты тоже открывались новые возможности и привилегии.

    Публичное смакование жизненных благ в рекламе середины 1930-х превратилось в какую-то потребительскую вакханалию. На первом месте стояли еда и напитки. Вот как в газете описывается ассортимент товаров только что открывшегося коммерческого гастронома (бывшего Елисеевского, совсем недавно — магазина Торгсина) на улице Горького:

    «В гастрономическом отделе — 38 сортов колбасы, из них 20 новых сортов, нигде до сих пор не продававшихся. В этом же отделе будут продаваться три сорта сыра, выпущенных по специальному заказу магазина, — камамбер, бри и лимбургский. В кондитерском отделе 200 сортов конфет и печений.

    В булочном отделе до 50 сортов хлебных изделий. Мясо хранится в остеклённых холодильных шкафах. В рыбном отделе бассейны с живыми зеркальными карпами, лещами, щуками, карасями. По выбору покупателей рыба вылавливается из бассейнов с помощью сачков».

    А.Микоян, на протяжении всех 1930-х отвечавший за снабжение, немало сделал для развития такой тенденции. Особый энтузиазм вызывали у него некоторые товары, например мороженое и сосиски. Это была новая продукция либо продукция, изготовленная по новой технологии, и Микоян всячески старался приучить к ней массового городского потребителя. Он подчеркивал, что эти товары являются неотъемлемой принадлежностью образа довольства и достатка, а также современности. Сосиски, новый для русских вид колбасных изделий, пришедший из Германии, по словам Микояна, были некогда «признаком буржуазного изобилия и благополучия». Теперь они доступны для масс. Производимые в массовом порядке машинным способом, они превосходят изделия, изготавливаемые по старинке вручную. Микоян был также энтузиастом мороженого, «очень вкусного и питательного» продукта, в особенности такого, какое производится в массовом порядке с помощью машинной технологии в Соединенных Штатах. Оно тоже когда-то было предметом буржуазной роскоши, его ели по праздникам, но отныне оно будет доступно советским гражданам каждый день. В СССР импортированы новейшие аппараты по производству мороженого, и скоро в продажу поступит самый экзотический ассортимент: даже в провинции можно будет купить шоколадные эскимо, сливочное, вишнёвое, малиновое мороженое.

    Покровительство Микояна простиралось также на напитки, в особенности шипучие. «Какая же это будет весёлая жизнь, если не будет хватать хорошего пива и хорошего ликера» — вопрошал он. — «Позор, что Советский Союз так отстает от Европы в виноградарстве и виноделии; даже Румыния его опережает. Шампанское — признак материального благополучия, признак зажиточности. На Западе только капиталистическая буржуазия может им наслаждаться. В СССР оно теперь доступно многим, если не всем». «Товарищ Сталин сказал, что стахановцы сейчас зарабатывают очень много денег, много зарабатывают инженеры и другие трудящиеся. Следует резко повысить производство, чтобы удовлетворить их растущие запросы», — заключал Микоян.

    Новая продукция часто рекламировалась в прессе, невзирая на общее сокращение газетных рекламных объявлений в конце 1920-х. Знания о потребительских товарах, так же как хороший вкус, входили в понятие культурности, которой требовали от советских граждан, особенно женщин, признанных экспертов в сфере потребления. Одной из функций советской «культурной торговли» было распространение этих знаний с помощью рекламных объявлений, советов продавцов покупателям, покупательских совещаний и выставок. На торговых выставках, организуемых в крупных городах СССР, демонстрировались товары, совершенно недоступные рядовому покупателю: стиральные машины, фотоаппараты, автомобили.

    «Красная Россия становится розовой»

    Одеколон тоже относился к товарам, пользовавшимся особым вниманием воспитательной рекламы в 1930-е. «Одеколон прочно вошел в обиход советской женщины, — заявлялось в специальном материале, посвященном парфюмерии, в популярном иллюстрированном еженедельнике. — Десятки тысяч флаконов одеколона требуют ежедневно парикмахерские Советского Союза». Как ни удивительно, рекламировались даже противозачаточные средства, которые в действительности было практически невозможно достать.

    «Красная Россия становится розовой», — писал в конце 1938 года московский корреспондент «Балтимор сан». — В элитных кругах снова вошли в обиход предметы роскоши вроде шёлковых чулок, долгое время считавшихся «буржуазными». Модным стал теннис; бешеным успехом пользовались джаз и фокстрот. Партийный максимум на оклады был отменен. Наступила la vie en rose (жизнь в розовом цвете) по-советски.

    Одной из примет времени стало возрождение в 1934 году московских ресторанов. Перед этим четыре года длилась мёртвая полоса, когда рестораны были открыты только для иностранцев, плата в них принималась в твердой валюте, а ОГПУ с глубоким подозрением относилось к любому советскому гражданину, вздумавшему туда пойти. Теперь же все, кому это было по карману, могли отправиться в гостиницу «Метрополь», где «нежная молодая стерлядь плавала в бассейне прямо в центре зала» и играла джаз чешская группа Антонина Зиглера, или в «Националь» — послушать советских джазменов А.Цфасмана и Л.Утёсова, или в гостиницу «Прага» на Арбате, где выступали цыганские певицы и танцовщицы. Рестораны пользовались особой любовью в театральной среде и у прочих представителей «новой элиты», для рядовых граждан цены в них, разумеется, были недоступны. Их существование нисколько не скрывалось. «Прага», например, рекламировала свою «первоклассную кухню» («ежедневно блины, расстегаи, пельмени»), цыганских певиц и «танцы среди публики со световыми эффектами» в московской вечерней газете.

    Привилегии для интеллигенции

    Не только представители элиты выиграли от смягчения нравов и пропаганды культуры досуга в середине 1930-х. Новым проводником культуры в массы было звуковое кино, и вторая половина 30-х годов стала великой эпохой для советской музыкальной комедии. Веселые, динамичные развлекательные фильмы с зажигательной музыкой в джазовой обработке: «Весёлые ребята» (1934), «Цирк» (1936), «Волга-Волга» (1938), «Светлый путь» (1940) — завоевали огромную популярность. Существовали даже амбициозные планы (так и не реализованные) построить на юге «советский Голливуд». Танцы тоже были в моде как у элиты, так и у масс. В городах как грибы вырастали танцевальные школы, и молодая работница, описывая свои достижения в области культурного развития, помимо посещения курсов ликбеза упоминала также о том, что они вместе с её мужем-стахановцем учатся танцевать.

    В этот же период после нескольких лет запрета вернулось традиционное празднование Нового года — с ёлкой и дедом Морозом. «Никогда ещё не было такого веселья» — под таким заголовком был напечатан репортаж из Ленинграда в 1936 году.

    Но привилегиями пользовались не только коммунисты. Их получила и интеллигенция, по крайней мере главные её представители. Как отмечал один эмигрантский журнал, политическое руководство со всей очевидностью стало практиковать новый подход к интеллигенции: «За ней ухаживают, ее обхаживают, ее подкупают. Она нужна».

    Одними из первых среди интеллигенции особые привилегии получили инженеры — что вполне понятно, учитывая их весомый вклад в проведение индустриализации. Удивительнее тот факт, что наряду с ними подобной чести удостоились писатели, композиторы, архитекторы, художники, театральные деятели и прочие представители «творческой интеллигенции». Неумеренные почести, посыпавшиеся на писателей в связи с проведением Первого съезда ССП в 1934 году задали новый тон в отношении к ним, сочетавший подчеркнутое уважение к высокой культуре со скрытым намеком на то, что интеллигенция обязана служить делу Советов.

    Пресса, обычно умалчивавшая о привилегиях коммунистической номенклатуры, нередко с гордостью объявляла о привилегиях интеллигенции. В народном сознании отложилось мнение, что некоторые представители творческой интеллигенции в СССР пользуются просто сказочными привилегиями. По слухам, дошедшим, кажется, до ушей каждого советского гражданина, романист А.Толстой, М.Горький, джазмен Л.Утёсов и популярный композитор И.Дунаевский были миллионерами, и советская власть позволяла им иметь неисчерпаемые банковские счета.

    Даже те, чьи жилищные условия не соответствовали принятым стандартам, обычно держали домработницу. Как правило, это считалось позволительным, если жена работала. В финансовом отношении для снабженца это было чрезвычайно выгодно: его жена (в придачу к его собственному доходу) работала машинисткой и зарабатывала 300 руб. в месяц; при этом они «платили домработнице 18 рублей в месяц плюс стол и жильё. Она спала на кухне».

    Даже убеждённые коммунисты не видели ничего дурного в том, чтобы пользоваться услугами домработницы. Джон Скотт, американец, трудившийся рабочим в Магнитогорске и женатый на русской, завел прислугу после рождения их первого ребенка. Его жену Машу, учительницу, невзирая на крестьянское происхождение и твёрдые коммунистические убеждения, это ничуть не смущало. Как женщина эмансипированная, она была решительно настроена против домашней работы и считала вполне приличным и необходимым, чтобы ею занимался вместо неё кто-то менее образованный».

    © Блог Толкователя

    [​IMG]
  2. Оффлайн
    Рцы

    Рцы Практикующая группа

    Внутренняя алхимия.

    [​IMG]

    В меркантильной Европе алхимики издревле пытались получить философский камень, при помощи которого можно любой металл превратить в золото, и, как известно, потерпели в этом закономерное поражение. В Китае же даосские алхимики поставили перед собой намного более возвышенную цель – достичь бессмертия, и, судя по свидетельствам более чем 300 дошедших до нас средневековых трактатов соответствующего содержания, входящих в канон даосизма, премного в том преуспели.

    Поначалу китайцы шли по пути Внешней алхимии (Вайдань), экстрагируя Истинную Ртуть (концентрированный ян) из киновари и многократно смешивая её с Истинным Свинцом (концентрированным инь) для восстановления Чистого Дао, Предвечного Закона, в котором ян и инь неразделимы, ориентируя свои реторты по компасу и рассчитывая время начала реакции с точностью до минуты по астрологическим таблицам, чтобы войти в резонанс с Мирозданием. Но скоро им пришлось отказаться от этого пути, к этому их, скорее всего, вынудила высокая смертность среди алхимиков, глотавших собственноручно изготовленные Пилюли Бессмертия, состоявших из ртути, киновари, свинца, серебра и других концентрированных ядов.

    В самом начале Средневековья (III – IV вв. н. э.) китайская алхимия переходит на качественно новый уровень, на путь Внутренней алхимии (Нэйдань), которая, собственно, и представляет наибольший интерес. В те времена процветало большое количество тайных (и не очень) сект, которые практиковали редкую смесь даосизма, буддизма, шаманизма и многого другого, поэтому вариантов было много, далее я расскажу об методе достижения бессмертия при помощи внутренней алхимии, практиковавшемся тайной секты Хуантянь.

    Самой интересной особенностью Внутренней алхимии было то, что Пилюлю Бессмертия (кит. «цзиньдань» — золото–киноварь), которая была имматериальной, нельзя было изготовить в лаборатории, в реторте. Каждый желающий должен был изготовить её сам, внутри своего организма. Как же такое возможно?.. Очень просто! Для этого нужно было использовать такие внутренние органы человека, о существовании которых многие тут не слышали. Это – так называемые «поля киновари» – центры трёх частей тела, верхней, средней и нижней. В мозгу находится Верхнее поле киновари, Дворец Нирваны. Среднее поле расположено возле сердца и называется Пурпурный Дворец. Нижнее поле расположено «на три цуня ниже пупа» (10 см), и называется Плавильная Печь, в которой Пилюлю и плавят. В каждом из этих полей с рождения человека живет по червю, заморить которых голодом – первейшая предпосылка для выплавления годной Пилюли. Морят их воздержанием от злаковой пищи, что является основой всех даосских диетических режимов. Все эти дворцы подразделялись на большое количество двориков, павильонов, беседок, застав, ворот, залов и т. д., каждый со своим названием, и соединялись между собой двумя каналами – спинным, вдоль позвоночника, и грудным – по грудному меридиану (на КДПВ). Самым интересным во всём этом было то, что считалось, что только мужчина может выплавить Пилюлю, женщинам это было не под силу, поскольку основным ингредиентом пилюли было семя – его следовало строжайше копить и (не дай Бог!) не растрачивать. Женщины могли лишь усердно молиться, вести себя хорошо и заслужить себе рождение мужчиной в следующей жизни.

    Заморив червей голодом, накопив семени, следовало начинать практику «дыхания по замкнутому контуру», типа современного цигун. Воздух циркулировал по двум каналам и раздувал огонь в Плавильной Печи. Там начинала формироваться Пилюля, которая затем, когда Время и Судьба соединялись, возгонялась по спинному каналу и устремлялась в Дворец Нирваны. На этом пути ей предстояло преодолеть множество застав и ворот, что требовало дополнительных усилий и умений, и могло занять месяцы. В Дворце Нирваны Пилюля соединялась с эссенцией ши, сублимировалась и спускалась по грудному каналу назад в Печь. Готово! Выплавлена пилюля делающая вас бессмертным через три года! Плавление можно было повторять, после второго плавления она делала вас бессмертным через год, после третьего – через полгода, и так далее. Пилюля десяти плавлений называлась «возвращающей», она делала вас бессмертным мгновенно.

    Зачем я всё это рассказал? Не судите меня строго… Если ваш сосед поклоняется себе тихонько патриарху Пяо–гао, или является почитателем Белого Облака, или бьет в ритуальный барабан, или наряжает кукол каждый день, или громко дышит по утрам на балконе – отнеситесь к нему благосклонно, он не замыслил извести вас, всё хорошо! Но когда–то за всё это наказание было одно – смерть.

    Вот выдержки из «Дай Цин люйли», уголовного кодекса династии Цин (1616 — 1912), при правлении которой единственной допустимой верой было конфуцианство:

    — Занимающихся дыхательной практикой приговаривать к 80 бамбуковым палкам. (Равносильно смертному приговору, немногие это могли пережить).
    — Если кто обряжает и украшает статуи божеств, бьет в гонги и барабаны, устраивает собрания в честь божеств, главари приговариваются к ста палкам.
    — … Все те, кто хранят изображения и статуи, собираются перед ними, … должны быть приговорены: главари к смертной казни через повешение, сообщники к ста палкам с последующей высылкой за 3000 ли.
    — Все те, кто проповедуют еретические учения и обращают в свою веру новых последователей – достигших 60 лет отправлять в мусульманские города и отдавать в рабство бекам высших и низших рангов, а также рядовым мусульманам, способным держать их в строгости. Старших, чем 60 лет – ссылать в малярийные районы провинций Юньнань, Гуйчжоу и Гуандун.

    По данной теме источников на европейских языках крайне мало. Историю китайской алхимии я почерпнул из этого обобщающего англоязычного сайта, алхимические концепции секты Хуантянь — из этой книги – я отсканировал её, она у меня есть в бумажном виде, если кому надо, пишите мне в инбокс, ссылку вышлю всем. Эта книга просто уникальна, в интернете нет других её сканов кроме моего, её тираж всего 5700 экземпляров. Если эту книгу в XVII в. находили у китайца, его сразу казнили. Полное её название звучит так: "Баоцзюань о познании буддой Пу–мином конечного смысла недеяния". Книга представляет собой баоцзюань*, в книге приводится факсимиле оригинального китайского текста, ксилографа, полный русский перевод и детальное его исследование со множеством комментариев. Особенно удивляет то, что произведение такого жанра являлось священным писанием тайной секты.
    __________________

    * Баоцзюань — это жанр китайской литературы, не имеющий точного соответствия в европейской культуре, баоцзюань — это произведение, которое исполняют профессиональные артисты, при этом слушателями являются, как правило, женщины, и исполняют её тоже женщины. Исполнение баоцзюани выглядит так: приходят к вам в дом артисты, слушатели и артисты рассаживаются на полу друг напротив друга, группа артистов состоит из чтицы (она читает стихи и прозу, поёт арии, баоцзюань состоит из чередующихся прозаических и стихотворных отрывков, между которыми вставлены арии), из музыкантов, и из группы мантрической подпевки, которая в нужных местах поёт буддийские мантры, типа «На–мо А–ми–та Фо». Чтица читает баоцзюань, лежащую перед ней на полу, переворачивая страницы специальной лопаткой из черепахового панциря, читает нараспев стихи и поёт арии, музыканты ей при этом аккомпанируют.
  3. Онлайн
    Тася

    Тася Пользователь

    Вторая поправка к Конституции США гарантирует право граждан США на хранение и ношение оружия. Поправка вступила в силу 15 декабря 1791 года, одновременно с остальными девятью поправками, входящими в Билль о правах.Поправка позволяет реализовать право народа на восстание, упомянутое в тексте Декларации независимости (https://www.facebook.com/slava.rabinovich.9/posts/158..), в том случае, если правительство США грубо нарушит права американцев и Конституцию. Правительство будет располагать вооружённой армией против безоружного населения. Посредством Второй поправки отцы-основатели уравняли шансы.

    Небольшой отрывок из Декларации независимости: «…Но когда длинный ряд злоупотреблений и насилий, неизменно подчинённых одной и той же цели, свидетельствует о коварном замысле вынудить народ смириться с неограниченным деспотизмом, СВЕРЖЕНИЕ такого правительства и создание новых гарантий безопасности на будущее становится ПРАВОМ и ОБЯЗАННОСТЬЮ народа».

    «Поскольку хорошо организованное ополчение необходимо для безопасности свободного государства, право народа хранить и носить оружие не должно нарушаться», – гласит Вторая поправка.
  4. Оффлайн
    Рцы

    Рцы Практикующая группа

    "Среди пойманных людоедов оказались одиннадцать членов партии".

    В декабре 1941 г. за поедание человеческого мяса были арестованы 26 человек, в январе 1942 г. - уже 366 человек, а в феврале наметился явный всплеск каннибализма, когда только за первые 15 дней органами милиции были задержаны почти 500 людоедов. Причем если поначалу преступления носили, так сказать, индивидуальный характер, то после Нового года появились целые банды каннибалов.
    В действительности каннибалы в основном поедали трупы ранее умерших или замерзших на улице людей и редко совершали убийства ради еды. Но при этом, что самое ужасное, человеческое мясо стало продаваться на рынках.
    Впрочем, как таковой статьи за каннибализм в УК РСФСР не было. Нехорошо было даже в таком документе упоминать, поэтому возникла проблема, как квалифицировать подобное.

    Ленинградская прокуратура решила квалифицировать каннибализм по статье 59-3 УК РСФСР "Бандитизм" со всеми вытекающими отсюда последствиями.
    В условиях военного времени и блокады это позволяло расстреливать таких бандитов на месте преступления или же приговаривать к высшей мере наказания в суде. Расстрелом также каралось выкапывание захороненных трупов с целью их поедания.
    В докладной записке военного прокурора бригвоенюриста А. И. Панфиленко от 21 февраля 1942 г. приводились следующие данные: "Социальный состав лиц, преданных суду за совершение указанных выше видов преступлений, характеризуется следующими данными:

    1. По полу:

    Мужчин - 332 чел. (36,5 %) и

    Женщин - 564 чел. (63,5 %).

    2. По возрасту:

    От 16 до 20 лет - 192 чел. (21,6 %)

    От 20 до 30 лет - 204 (23 %)

    От 30 до 40 лет - 235 (26,4 %)

    Старше 40 лет - 255 (29 %)".

    Среди пойманных людоедов оказались одиннадцать членов партии и четыре комсомольца, а также специалисты с высшим образованием. По социальному составу среди каннибалов больше всего были представлены рабочие."

    ГОПАНО, Ф. 3, Оп. 1, Д. 3398.

    1 октября 1942 г. УНКВД Ленинградской области подготовило справку об итогах своей работы по борьбе с преступностью за прошедшие год и три месяца войны. Согласно ей, в июле 1941 г. - сентябре 1942 г.
    в Ленинграде и его неоккупированных окрестностях были арестованы 22 166 преступников, ликвидировано 66 банд, 403 воровских и "хищнических" группы, 183 группы спекулянтов. За это время в Ленинграде число осужденных за бандитизм и разбой составило 940 человек, за грабежи - 1885 и за убийства - 206 человек.
    В первой половине 42-го года значительное распространение получили такие преступления, как убийства и покушения на убийства с целью овладения продовольственными карточками и продуктами питания. За кражи были арестованы и осуждены 11 378 человек. Главным образом воровали из квартир эвакуированных и призванных в Красную Армию граждан.

    Последний вид преступлений вообще составлял значительный процент в крупных городах. Так, в январе 1942 г. в Москве военной прокуратурой города были арестованы управдом домоуправления № 96 РЖУ Бауманского района С. И. Филяев, делопроизводитель того же домоуправления Р. А. Аникина и мать последней М. И. Курочкина.
    Данные граждане, пользуясь своим служебным положением, вскрывали опечатанные квартиры эвакуированных и похищали из них оставшееся имущество, которое потом продавали. Трибунал по законам военного времени приговорил Филяева и Акинину к расстрелу, а Курочкину - к 10 годам лишения свободы.
    В целях устрашения сообщение об этом было опубликовано в газете "Московский большевик" за 24 января 1942 г. Затем 5 февраля в той же газете появилось сообщение об аресте воровской шайки, состоявшей из семи человек.
    На их счету были двенадцать краж из квартир эвакуированных. Главари - Ю. И. Фадеев и В. Л. Семенов - были приговорены к высшей мере наказания, в остальные - к различным срокам заключения.

    Органы НКВД изъяли у питерских спекулянтов и воров 9,5 миллиона рублей наличных денег, 41 215 рублей золотой монетой и 2,5 миллиона рублей облигациями госзаймов, а также почти 70 кг золота, полтонны серебра, 1537 бриллиантов, 1295 золотых часов, 36 км мануфактуры и 483 тонны продуктов питания! Уже одни эти цифры говорят о том, что уровень жизни в блокадном Ленинграде у разных людей сильно отличался.
    У бандитов был обнаружен большой арсенал оружия, коим можно было вооружить полдивизии: 1113 винтовок, 820 ручных гранат, 631 револьвер и пистолет, десять автоматов и три пулемета, а также почти 70 тысяч патронов.
    Что касается социального состава осужденных, то среди них больше всего было рабочих - 10 тысяч человек. Второе место занимали лица без определенных занятий - 8684 человека. Помимо уголовных преступлений, питерские сыщики преуспели в борьбе с политическими преступлениями, арестовав 1246 шпионов и диверсантов.
    Суммарно же с июля 1941 г. по сентябрь 1942 г. в Ленинграде были осуждены 31 740 человек. При этом к высшей мере наказания - расстрелу - приговорили 5360, то есть каждого шестого. (ГОПАНО, Ф. 3, Оп. 1, Д. 3398).

    Исполняющий обязанности военного прокурора Ленинграда военюрист 2-го ранга Кузьмин 1 августа 1943 г. писал в своей справке: "В работе прокуратуры города Ленинграда имеется ряд существенных недостатков, а именно:

    1. Недостаточно ответственный подход к вопросу о возбуждении уголовного дела, в результате чего имеют место факты привлечения граждан к уголовной ответственности по весьма шатким основаниям, а также случаи неосновательного привлечения к уголовной ответственности.

    2. Расследование уголовных дел зачастую проводится с недостаточной глубиной. В ряде случаев обвинение не обосновывается с необходимой убедительностью, чем в значительной степени объясняется высокий для Ленинградской прокуратуры процент дел, обращаемых к повторному расследованию. Надзор за законностью выносимых приговоров осуществляется недостаточно".

    Только во втором полугодии 1942 г. были прекращены прокуратурой за отсутствием состава преступления или недостаточностью улик 830 уголовных дел, 242 возвращены на доследование прокуратурой и 288 возвращены на доследование военными трибуналами и народными судами.

    М.В Зефиров "Все для фронта?"

    "Как-то Галина мама купила мясной пирожок на Сенной площади. Потом пожалела. Есть не смогли. Этих пирожков на рынке было много. Так же много, как пропавших без вести людей. Тогда участились похищения детей, и родители перестали пускать их одних на улицу.
    - Одно время самые, как казалось до войны, добропорядочные семьи стали праздники отмечать, - с ужасом вспоминает Галина Ивановна. - Мы с мамой тоже попали на такой праздник. На столах стояли миски с белым мясом. Вкус у него был как у курицы. Все ели молча, никто почему-то не спрашивал, откуда такая роскошь. Перед нашим уходом хозяйка дома заплакала: "Это мой Васенька...". А одна наша соседка разрезала дочь на куски, перемолола и приготовила пирожки...
    Случаи людоедства, безусловно, существовали. Позже медики назвали такое явление "голодным психозом". Вполне возможно, что некоторым женщинам лишь казалось, что они ели своего ребенка. Те же, кто действительно питался человечиной, находились в самой конечной стадии безумия. После года беспрерывных бомбежек и голода 12-летняя Галя тоже чувствовала себя на грани сумасшествия.

    В тоже время работники молочной фабрики за стакан молока выручали золото, серебро, бриллианты. А молоко было всегда. Более предприимчивые люди организовали продажу так называемой "бадаевской земли", вырытой в подвалах сгоревших Бадаевских складов.
    Это была грязь, куда вылились тонны расплавленного сахара. Первый метр земли продавали по 100 рублей за стакан, земля, взятая поглубже, - по 50 рублей. А на черном рынке можно было купить килограмм черного хлеба за 600 рублей.

    На первый блокадный Новый год по детским карточкам Галя получила 25 граммов семги. - Тогда я попробовала эту рыбу в первый и последний раз. Больше, к сожалению, случая не было, - вздыхает она.
    А недавно Галина обратилась к милосердию новых русских, опубликовав в одной из столичных газет бесплатное объявление: "45 лет рабочего стажа, ветеран труда и войны хотела бы один раз наесться по-настоящему и сходить в оперный театр".

    [​IMG]
  5. Онлайн
    Тася

    Тася Пользователь

    Андрей Зубов

    9 мая в 9:16 ·
    ПИРРОВА ПОБЕДА

    Вновь и вновь писать о том, как на мой взгляд надо праздновать этот день 8-9 мая уже нет сил. Всё написано мной и сказано. В том числе и в этой лекции -
    Но сегодняшний день заставляет уточнить несколько тезисов:

    1. Победа была великой, но не для нас, граждан России. Демократические страны отстояли с огромной нашей помощью свою свободу, свои народоправства, свой, естественный для них, строй жизни. Захваченные было нацистами сообщества Западной Европы - вновь стали свободны. Порабощенные и бесправные французы, греки, голландцы, датчане, норвежцы, бельгийцы - перестали быть рабами кому бы то ни было и обрели полноту гражданских и политических прав. Мы же остались рабами Сталина и НКВД-МГБ, которые вновь нас скрутили в бараний рог и даже отменили праздник победы с 1946 г. Чужой диктатор был раздавлен - свой же душегуб восторжествовал. Чем гордиться, чему радоваться?

    2. Война 1939-45 гг. вообще бы не имела места если бы не авантюристическая, часто террористическая деятельность Сталинского СССР и Коминтерна. Не было бы большевиков в России у власти, не было бы и нацистов у власти в Германии, фашистов у власти в Италии, кемалистов - в Турции. Мы, соучастники и содельники Гитлера в 1939-40 м годах чем можем гордиться? Тем, что он, себе на горе обманул Сталина и напал на нас 22 июня 1941 г., сделав тем самым тоталитарный СССР союзником западных демократий. Велика ли в том наша заслуга?

    3. Победа над Германией привела к тому, что в ее западной части с конца 1940-х начало строиться демократическое государство и с нацистским тоталитаризмом было покончено решительно. А в восточной части Германии и в странах, занятых Красной Армией, гитлеровский тоталитаризм сменился коммунистическим, сталинским. Да, коммунизм не практиковал уничтожение евреев, но он практиковал ограбление до нитки всех, а кто сопротивлялся, тех и уничтожал не взирая на этническую принадлежность. Выбор между огнем и полыньей. Чем гордиться? Кого СССР освободил, чтобы тут же не поработить вновь? Разве что город Киркенес в Норвегии. И праздник свободы пришел в страны, порабощенные СССР в 1990-91 гг., когда СССР уже дышал на ладан.

    4. Ветераны войны, даже Вермахта, не говоря уже о стариках, когда-то сражавшихся в армиях антигитлеровской коалиции, повсюду на Западе обеспеченные деньгами, жильем и медициной люди. А у нас? Чем нам гордиться?

    5. Разгромленные когда-то Германия, Италия, Япония стали ведущими экономическими и политическими державами мира, членами G7, а мы, было принятые авансом в клуб сильнейших в начале 2000-х, с позором изгнаны из него за недостойное великой державы поведение. Чем нам гордиться?

    6. Военных парадов с демонстрацией танков, ракет и пушек нет ни в одной демократической стране мира. У них есть все эти орудия убийства, они, увы, нужны в нашем падшем мире, но демонстрировать их публично столь же дико, как жонглировать палачу своим топором. То, что лишает людей жизни и здоровья не принято афишировать приличным людям, а наши властители как безумные упиваются этими смертоносными игрушками.

    7. Над шагистикой издевались еще декабристы и Герцен. Солдаты воюют отнюдь не в балете. И заставлять воинов выделывать па и разыгрывать массовые сцены - всё это давно в прошлом в культурном мире, где достоинство каждого человека бесценно. У нас же опять людей делают оловянными солдатиками на парадах, как будто сошедших с картинок эпохи государей Павла Петровича и Николая Павловича. Тогда такое поведение было объяснимо культурой Просвещения и картезианством. Но столько воды утекло с эпохи "просвещенного" абсолютизма, что разыгрывание этих сцен на Красной площади в 2018 г. всерьёз - просто дикость.

    8. Наш праздник не праздник победы. Проигравшие давно победили нас в мирном соревновании систем, экономик, уровня жизни и достоинства. Победители они, а не мы. Ведь цыплят по осени считают. Осень настала в 1991 г. и продолжается до сего дня, перейдя для нас постепенно в лютую зиму. Наш же праздник - день скорби по нашей глупости в 1917-22 гг, когда большинство пошло за большевиками; по нашей неспособности победить тараканище в 1945; по миллионам погибших, умерших от лютого голода и изувеченных наших сограждан, которых государство не защищало, не берегло, а нещадно бросало в горнило войны и в страдания тыла. Сам Сталин признался в 1945, что любой другой народ прогнал бы такую власть как его власть, а наш стерпел. И до сих пор славит своего убийцу. Этим ли нам гордиться?

    9.Сегодняшний день - это день скорби и слёз. День фотографии погибшего деда и изувеченного прадеда, день умершей от голода прабабки и надорвавшейся на непосильной работе без погибшего мужа и сыновей ее подруги. Это день тех, кого без рук и ног отправили умирать на Валаам. День тех, чьи кости еще валяются среди болот Мясного Бора и подо Ржевом. Мы помним всех их? Мы помним, к чему привело русское "авось" 1917 года? И мы, вдевая красную гвоздику или мак в петельку воротника, скорбим ли о них и о себе, и даем себе слово, создать в России такую страну, которую мир будет благословлять, а не проклинать, которая, как нынешняя Германия или Япония, будет оплотом мира, а не поводом к войне, в которой граждане, принеся свободу другим, никогда больше не дадут украсть собственную свободу и поругаться над своим достоинством?
    Если - ДА, то тогда наступит время праздника и для нас, время настоящей победы.
  6. Онлайн
    Тася

    Тася Пользователь

  7. Онлайн
    Тася

    Тася Пользователь

  8. Онлайн
    Тася

    Тася Пользователь

    Она переводила «Дон Жуана» Байрона по памяти во внутренней тюрьме Большого дома в Ленинграде

    Раскрыть Спойлер
    Когда аплодисменты стихли, женский голос крикнул: «Автора!»
    В другом конце зала раздался смех.
    Он меня обидел, нетрудно было догадаться, почему засмеялись: шел «Дон Жуан» Байрона.
    Публика, однако, поняла смысл возгласа, и другие закричали: «Автора!»
    Николай Павлович Акимов вышел на сцену со своими актерами, еще раз пожал руку Воропаеву, который играл заглавного героя, и подступил к самому краю подмостков.

    Ему навстречу встала женщина в длинном черном платье, похожем на монашеское одеяние, — она сидела в первом ряду и теперь, повинуясь жесту Акимова, поднялась на сцену и стала рядом с ним; сутулая, безнадежно усталая, она смущенно глядела куда-то в сторону.
    Аплодисменты усилились, несколько зрителей встали, и вслед за ними поднялся весь партер — хлопали стоя.
    Вдруг, мгновенно, воцарилась тишина: зал увидел, как женщина в черном, покачнувшись, стала опускаться — если бы Акимов ее не поддержал, она бы упала. Ее унесли — это был инфаркт.

    Догадывалась ли публика, собравшаяся на генеральную репетицию акимовского спектакля «Дон Жуан», о происхождении пьесы? Был ли возглас «Автора!» всего лишь непосредственной эмоциональной репликой или женщина, первой выкрикнувшая это многозначительное слово, знала историю, которую я собираюсь рассказать?

    Татьяна Григорьевна Гнедич, праправнучатая племянница переводчика «Илиа-ды», училась в начале тридцатых годов в аспирантуре филологического факультета Ленинградского университета; занималась она английской литературой XVII века и была ею настолько увлечена, что ничего не замечала вокруг.
    А в это время происходили чистки, из университета прогоняли «врагов»; вчера формалистов, сегодня вульгарных социологов, и всегда — дворян, буржуазных интеллигентов, уклонистов и воображаемых троцкистов.

    Татьяна Гнедич с головой уходила в творчество елизаветинских поэтов, ни о чем ином знать не желая.
    Ее, однако, вернули к реальности, на каком-то собрании обвинив в том, что она скрывает свое дворянское происхождение. На собрании ее, конечно, не было — узнав о нем, она громко выразила недоумение: могла ли она скрывать свое дворянство? Ведь ее фамилия Гнедич; с допушкинских времен известно, что Гнедичи — дворяне старинного рода.
    Тогда ее исключили из университета за то, что она «кичится дворянским происхождением». Действительность была абсурдна и не скрывала этого.

    Единственным оружием в руках ее жертв — в сущности, беспомощных — был именно этот абсурд; он мог погубить, но мог, если повезет, спасти.
    Татьяна Гнедич где-то сумела доказать, что эти два обвинения взаимоисключающие — она не скрывала и не кичилась; ее восстановили.

    Она преподавала, переводила английских поэтов, писала стихи акмеистического толка, даже стала переводить русских поэтов на английский.
    Мы жили с нею в одном доме — это был знаменитый в Петербурге, потом Петрограде и Ленинграде дом «собственных квартир» на Каменноостровском (позднее — Кировском) проспекте, 73/75. В этом огромном здании, облицованном гранитом и возвышавшемся у самых Островов, жили видные деятели российской культуры: историк Н.Ф. Платонов, литературовед В.А. Десницкий, поэт и переводчик М.Л. Лозинский.
    Случилось так, что я в этом доме родился — мой отец владел в нем квартирой № 2, но позднее я оказался в нем случайно; нам, только что поженившимся, досталась на время комната отчима моей молодой жены — в большой коммунальной квартире.

    Татьяна Григорьевна Гнедич жила вдвоем с матерью в еще более коммунальной квартире, по другой лестнице — в комнате, пропахшей нафталином и, кажется, лавандой, заваленной книгами и старинными фотографиями, уставленной ветхой, покрытой самоткаными ковриками мебелью.
    Сюда я приходил заниматься с Татьяной Григорьевной английским; в обмен я читал с ней французские стихи, которые, впрочем, она и без моей помощи понимала вполне хорошо.

    Началась война. Я окончил университет, мы с женой уехали в город Киров, а потом — в армию, на Карельский фронт. О Гнедич мы знали, что перед самой войной она вместе с матерью переехала в деревянный особнячок на Каменном Острове.
    Потом, уже на фронте, нам стало известно, что в блокаду умерла ее мать, дом сгорел, она оказалась переводчицей в армии, в Штабе партизанского движения. Иногда от нее приходили письма — часто стихи, потом она исчезла. Исчезла надолго. Никаких сведений ниоткуда не поступало. Я пытался наводить справки — Татьяна Гнедич как сквозь землю провалилась.
    После войны мы с женой оказались в той же квартире, в доме 73/75. Прежнего населения не осталось: почти все умерли в блокаду. Лишь изредка встречались чудом уцелевшие старорежимные дамы в шляпках с вуалью.

    Однажды — дело было, кажется, в 1948 году — за мной пришли из квартиры 24; просил зайти Лозинский. Такое случалось редко — я побежал. Михаил Леонидович усадил меня рядом, на диванчик и, старательно понижая свой низкий голос, прохрипел:
    «Мне прислали из Большого дома рукопись Татьяны Григорьевны Гнедич. Помните ли вы ее?»
    Из Большого дома, с Литейного, из государственной безопасности? (Лозинский по старой памяти говорил то ЧК, то ГПУ.) Что же это? Чего они хотят от вас?
    «Это, — продолжал Лозинский, — перевод поэмы Байрона «Дон Жуан». Полный перевод. Понимаете? Полный. Октавами, прекрасными классическими октавами. Все семнадцать тысяч строк. Огромный том первоклассных стихов. И знаете, зачем они прислали? На отзыв. Большому дому понадобился мой отзыв на перевод «Дон Жуана» Байрона».
    Как это понять?
    Я был не менее ошеломлен, чем Лозинский, — возможно, даже более; ведь мы не знали, что Гнедич арестована. За что?

    В те годы «за что» не спрашивали; если уж произносили такие слова, то предваряли их иронической оговоркой: «Вопрос идиота — за что?» И откуда взялся «Дон Жуан»?
    Перевод Гнедич и в самом деле был феноменален. Это я понял, когда Лозинский, обычно сдержанный, вполголоса, с затаенным восторгом прочел несколько октав — комментируя их, он вспоминал два предшествующих образца: пушкинский «Домик в Коломне» и «Сон Попова» Алексея Толстого. И повторял: «Но ведь тут — семнадцать тысяч таких строк, это ведь более двух тысяч таких октав… И какая легкость, какое изящество, свобода и точность рифм, блеск остроумия, изысканность эротических перифраз, быстрота речи…»
    Отзыв он написал, но я его не видел; может быть, его удастся разыскать в архивах КГБ.

    Прошло восемь лет. Мы уже давно жили в другой коммунальной квартире, недалеко от прежней — на Кировском, 59. Однажды раздалось три звонка — это было к нам; за дверью стояла Татьяна Григорьевна Гнедич, еще более старообразная, чем прежде, в ватнике, с узелком в руке. Она возвращалась из лагеря, где провела восемь лет. В поезде по пути в Ленинград она читала «Литературную газету», увидела мою статью «Многоликий классик» — о новом однотомнике Байрона, переведенном разными, непохожими друг на друга поэтами, — вспомнила прошлое и, узнав наш новый адрес на прежней квартире, пришла к нам. Жить ей было негде, она осталась в нашей комнате. Нас было уже четверо, а с домработницей Галей, для которой мы соорудили полати, пятеро.

    Когда я повесил ватник в общей прихожей, многочисленные жильцы квартиры подняли скандал: смрад, исходивший от него, был невыносим; да и то сказать — «фуфайка», как называла этот предмет Татьяна Григорьевна, впитала в себя тюремные запахи от Ленинграда до Воркуты. Пришлось ее выбросить; другой не было, купить было нечего, и мы выходили из дому по очереди. Татьяна Григорьевна все больше сидела за машинкой: перепечатывала своего «Дон Жуана».
    Вот как он возник.

    Гнедич арестовали перед самым концом войны, в 1945 году. По ее словам, она сама подала на себя донос. То, что она рассказала, малоправдоподобно, однако могло быть следствием своеобразного военного психоза: будто бы она, в то время кандидат партии (в Штабе партизанского движения это было необходимым условием), принесла в партийный комитет свою кандидатскую карточку и оставила ее, заявив, что не имеет морального права на партийность после того, что совершила. Ее арестовали.
    Следователи добивались ее признания — что она имела в виду? Ее объяснениям они не верили (я бы тоже не поверил, если бы не знал, что она обладала чертами юродивой). Будто бы она по просьбе какого-то английского дипломата перевела для публикации в Лондоне поэму Веры Инбер «Пулковский меридиан» — английскими октавами. Он, прочитав, сказал: «Вот бы вам поработать у нас — как много вы могли бы сделать для русско-британских культурных связей!» Его слова произвели на нее впечатление, идея поездки в Великобританию засела в ее сознании, но она сочла ее предательством. И отдала кандидатскую карточку.

    Понятно, следствие не верило этому дикому признанию, но других обвинений не рождалось. Ее судили — в ту пору было уже принято «судить» — и приговорили к десяти годам исправительно-трудовых лагерей по обвинению «в измене советской родине» — девятнадцатая статья, означавшая неосуществленное намерение.
    После суда она сидела на Шпалерной, в общей камере, довольно многолюдной, и ожидала отправки в лагерь.
    Однажды ее вызвал к себе последний из ее следователей и спросил:
    «Почему вы не пользуетесь библиотекой? У нас много книг, вы имеете право…» Гнедич ответила:
    «Я занята, мне некогда».
    — «Некогда? — переспросил он, не слишком, впрочем, удивляясь (он уже понял, что его подопечная отличается, мягко говоря, странностями). — Чем же вы так заняты?» — «Перевожу. — И уточнила: — Поэму Байрона».
    Следователь оказался грамотным; он знал, что собой представляет «Дон Жуан».
    «У вас есть книга?» — спросил он. Гнедич ответила:
    «Я перевожу наизусть».
    Он удивился еще больше:
    «Как же вы запоминаете окончательный вариант?» — спросил он, проявив неожиданное понимание сути дела. «Вы правы, — сказала Гнедич, — это и есть самое трудное. Если бы я могла, наконец, записать то, что уже сделано… К тому же я подхожу к концу. Больше не помню».
    Следователь дал Гнедич листок бумаги и сказал: «Напишите здесь все, что вы перевели, — завтра погляжу».
    Она не решилась попросить побольше бумаги и села писать. Когда он утром вернулся к себе в кабинет, Гнедич еще писала; рядом с ней сидел разъяренный конвоир.
    Следователь посмотрел: прочесть ничего нельзя; буквы меньше булавочной головки, октава занимает от силы квадратный сантиметр.
    «Читайте вслух!» — распорядился он. Это была девятая песнь — о Екатерине Второй.
    Следователь долго слушал, по временам смеялся, не верил ушам, да и глазам не верил; листок c шапкой «Показания обвиняемого» был заполнен с обеих сторон мельчайшими квадратиками строф, которые и в лупу нельзя было прочесть.
    Он прервал чтение: «Да вам за это надо дать Сталинскую премию!» — воскликнул он; других критериев у него не было.
    Гнедич горестно пошутила в ответ: «Ее вы мне уже дали». Она редко позволяла себе такие шутки.
    Чтение длилось довольно долго — Гнедич уместила на листке не менее тысячи строк, то есть 120 октав.
    «Могу ли чем-нибудь вам помочь?» — спросил следователь.
    «Вы можете — только вы!» — ответила Гнедич.
    Ей нужны: книга Байрона (она назвала издание, которое казалось ей наиболее надежным и содержало комментарии), словарь Вебстера, бумага, карандаш ну и, конечно, одиночная камера.
    Через несколько дней следователь обошел с ней внутреннюю тюрьму ГБ при Большом доме, нашел камеру чуть посветлее других; туда принесли стол и то, что она просила.

    В этой камере Татьяна Григорьевна провела два года. Редко ходила гулять, ничего не читала — жила стихами Байрона.
    Рассказывая мне об этих месяцах, она сказала, что постоянно твердила про себя строки Пушкина, обращенные к ее далекому предку, Николаю Ивановичу Гнедичу:
    С Гомером долго ты беседовал один,
    Тебя мы долго ожидали.
    И светел ты сошел с таинственных вершин
    И вынес нам свои скрижали…
    Он «беседовал один» с Гомером, она — с Байроном.
    Два года спустя Татьяна Гнедич, подобно Николаю Гнедичу, сошла «с таинственных вершин» и вынесла «свои скрижали». Только ее «таинственные вершины» были тюремной камерой, оборудованной зловонной парашей и оконным «намордником», который заслонял небо, перекрывая дневной свет. Никто ей не мешал — только время от времени, когда она ходила из угла в угол камеры в поисках рифмы, надзиратель с грохотом открывал дверь и рявкал: «Тебе писать велено, а ты тут гуляешь!»

    Два года тянулись ее беседы с Байроном. Когда была поставлена последняя точка в конце семнадцатой песни, она дала знать следователю, что работа кончена. Он вызвал ее, взял гору листочков и предупредил, что в лагерь она поедет только после того, как рукопись будет перепечатана. Тюремная машинистка долго с нею возилась. Наконец следователь дал Гнедич выправить три экземпляра — один положил в сейф, другой вручил ей вместе с охранной грамотой, а насчет третьего спросил, кому послать на отзыв. Тогда-то Гнедич и назвала М.Л. Лозинского.
    Она уехала этапом в лагерь, где провела — от звонка до звонка — оставшиеся восемь лет. С рукописью «Дон Жуана» не расставалась; нередко драгоценные страницы подвергались опасности: «Опять ты шуршишь, спать не даешь? — орали соседки по нарам. — Убери свои сраные бумажки…»
    Она сберегла их до возвращения — до того дня, когда села у нас на Кировском за машинку и стала перепечатывать «Дон Жуана». За восемь лет накопилось множество изменений. К тому же от прошедшей тюрьму и лагеря рукописи шел такой же смрад, как и от «фуфайки».

    В Союзе писателей состоялся творческий вечер Т.Г. Гнедич — она читала отрывки из «Дон Жуана». Перевод был оценен по заслугам. Гнедич особенно гордилась щедрыми похвалами нескольких мастеров, мнение которых ставила очень высоко: Эльги Львовны Линецкой, Владимира Ефимовича Шора, Елизаветы Григорьевны Полонской. Прошло года полтора, издательство «Художественная литература» выпустило «Дон Жуана» с предисловием Н.Я. Дьяконовой тиражом сто тысяч экземпляров. Сто тысяч! Могла ли мечтать об этом арестантка Гнедич, два года делившая одиночную камеру с тюремными крысами?

    В то лето мы жили в деревне Сиверская, на реке Оредеж. Там же, поблизости от нас, мы сняли комнату Татьяне Григорьевне. Проходя мимо станции, я случайно встретил ее: она сходила с поезда, волоча на спине огромный мешок. Я бросился ей помочь, но она сказала, что мешок очень легкий — в самом деле, он как бы ничего не весил. В нем оказались игрушки из целлулоида и картона — для всех соседских детей. Татьяна Григорьевна получила гонорар за «Дон Жуана» — много денег: 17 тысяч рублей да еще большие «потиражные». Впервые за много лет она купила себе необходимое и другим подарки. У нее ведь не было ничего: ни авторучки, ни часов, ни даже целых очков.

    На подаренном мне экземпляре стоит № 2. Кому же достался первый экземпляр? Никому. Он был предназначен для следователя, но Гнедич, несмотря на все усилия, своего благодетеля не нашла. Вероятно, он был слишком интеллигентным и либеральным человеком; судя по всему, органы пустили его в расход. <…>

    Режиссер и художник Акимов на отдыхе прочитал «Дон Жуана», пришел в восторг, пригласил к себе Гнедич и предложил ей свое соавторство; вдвоем они превратили поэму в театральное представление.
    Их дружба породила еще одно незаурядное произведение искусства: портрет Т.Г. Гнедич, написанный Н.П. Акимовым, — из лучших в портретной серии современников, созданной им. Спектакль, поставленный и оформленный Акимовым в руководимом им ленинградском Театре комедии, имел большой успех, он держался на сцене несколько лет.
    Первое представление, о котором шла речь в самом начале, окончилось триумфом Татьяны Гнедич.
    К тому времени тираж двух изданий «Дон Жуана» достиг ста пятидесяти тысяч, уже появилось новое издание книги К.И. Чуковского «Высокое искусство», в котором перевод «Дон Жуана» оценивался как одно из лучших достижений современного поэтического перевода, уже вышла в свет и моя книга «Поэзия и перевод», где бегло излагалась история перевода, причисленного мною к шедеврам переводческого искусства.
    И все же именно тот момент, когда поднявшиеся с мест семьсот зрителей в Театре комедии единодушно благодарили вызванного на сцену автора, — именно этот момент стал апофеозом жизни Татьяны Григорьевны Гнедич.

    После возвращения на волю она прожила тридцать лет. Казалось бы, все наладилось. Даже семья появилась: Татьяна Григорьевна привезла из лагеря старушку, которая, поселившись вместе с ней, играла роль матери. И еще она привезла мастера на все руки «Егория» — он был как бы мужем. Несколько лет спустя она усыновила Толю — мальчика, сохранившего верность своей приемной матери. Благодаря ее заботам он, окончив университет, стал филологом-итальянистом.
    «Казалось бы, все наладилось», — оговорился я. На самом деле «лагерная мама», Анастасия Дмитриевна, оказалась ворчуньей, постоянно впадавшей в черную мрачность; «лагерный муж», водопроводчик Георгий Павлович («Егорий») — тяжелым алкоголиком и необузданным сквернословом. Внешне Татьяна Григорьевна цивилизовала его — например, научила заменять излюбленное короткое слово именем древнегреческого бога, и теперь он говорил, обращаясь к приходившим в дом ученикам своей супруги и показывая на нее: «Выпьем, ребята? А что она не велит, так Феб с ней!»
    В литературе «мама» и «муж» ничего не понимали, да и не хотели и не могли понимать. Зато Егорий под руководством супруги украшал новогоднюю елку хитроумными игрушечными механизмами собственной конструкции. Случалось, что он поколачивал жену.
    Когда я спросил, не боится ли она худшего, Татьяна Григорьевна рассудительно ответила: «Кто же убивает курицу, несущую золотые яйца?»

    Жила Татьяна Григорьевна последние десятилетия, как ей всегда мечталось: в Павловске, на краю парка, поблизости от любимого ею Царского Села — она посвятила ему немало стихотворений, оставшихся неопубликованными, как большая часть ее стихов:

    Как хорошо, что парк хотя бы цел,
    Что жив прекрасный контур Эрмитажа,
    Что сон его колонн все так же бел,
    И красота капризных линий та же…
    Как хорошо, что мы сидим вдвоем
    Под сенью лип, для каждого священной,
    Что мы молчим и воду Леты пьем
    Из чистой чаши мысли вдохновенной…
    20 августа 1955 г.
    г. Пушкин<…>

    Ефим Эткинд

    [​IMG]


    https://www.facebook.com/1111577381/posts/10215867598498824/
    Последнее редактирование: 18 авг 2018
  9. Оффлайн
    Лакшми

    Лакшми Дятел

    photofacefun_com_1534871095.jpg


    Смерть ненастоящего космонавта Гагарина – политическое убийство?
    Ян Бервид-Букуа (Jan Berwid-Buquoy) 07.05.2011

    Майор Юрий Гагарин хоть и сослужил верную службу коммунистической пропаганде 12.04.1961 при полете «Востока-1», но что дальше? Мир поверил советской мистификации о первом человеке в космосе (свою точку зрения я высказал в статье «Космонавт Гагарин — выдумка»). Потом уже надо было просто поддерживать эту сказочную легенду, чтобы ничто не провалилось. Но что делать с космонавтом, который в космосе никогда не появлялся, который начинает пить и теряет над собой контроль?
    «Восток-1» стартовал 12.04.1961 в 9 часов 7 минут с «Байконура» без экипажа. На борту никого не было. Как долго удастся скрывать от Запада этот обман? Ответ, в общем, прост: так долго, пока никто из осведомленных мистификаторов не выдаст тайны! Быстро стало понятно, что слабое звено в цепи – именно майор Юрий Гагарин.

    Раскрыть Спойлер

    Сложную подмену «героя СССР и первого человека во Вселенной» Гагарин психологически не смог вынести. Начались угрызения совести. Последствия? Хронический алкоголизм и сексуальные оргии. Брак Гагарина начал разваливаться. Его верный друг капитан Виталий Жолобов (позже его выгнали из космонавтики из-за пьянства и скандального развода) так сказал о Гагарине: «После 12-го апреля 1961 года Юрий получал приглашения и предложения от всевозможных мировых кинозвезд. Некоторые хотели с ним просто переспать, но почти все хотели, чтобы он им сделал ребенка…»

    Искусно созданный герой в нетрезвом состоянии начал нападать на вышестоящих офицеров и даже поругался с генеральным секретарем КПСС Леонидом Брежневым. Это было уже чересчур! Для ГРУ и генерала Петра Ивашутина (преемник Ивана Серова) пьяный майор стал неудобным. Это был лишь вопрос времени, когда все лопнет. Президент Франции генерал Шарль де Голль был единственным западным государственный деятелем, упрямо сомневавшимся в достоверности полета Гагарина. На вопрос, что он думает о «Востоке – 1», он отвечал коротко: «Rien! Merde!» (Ничего! Вот дерьмо!). В конце 1962 года в мире стал ходить анекдот, который приписывали популярному французскому историку Андре Моруа (André Maurois), другу де Голля. Вот перевод с французского:

    Юрий Гагарин приходит жаловаться первому секретарю КПСС Никите Хрущеву:
    — Товарищ Никита! Из космоса вернулся Алан Шепард, он получил два роскошных «Форда» и виллу на Багамах. А я хожу пешком и живу в панельном доме с квартплатой.
    Хрущев поднял палец и погрозил ему:
    — Гагарин! Веди себя хорошо и иди домой!
    Посетитель послушался, но через некоторое время вернулся с новой жалобой:
    — Послушайте, Никита, мне уже начинает надоедать. Вирджил Гриссом вернулся как второй американец в космосе. Он получил два роскошных «Кадиллака» и полмиллиона долларов. Он ходит в лучшие рестораны во Флориде. А я езжу на велосипеде и хожу в столовую за пирожками.
    Хрущев опять грозно поднял палец вверх и говорит:
    — Гагарин, иди-ка ты домой подобру-поздорову. А то я разозлюсь и всем расскажу, что эти два американца вернулись из космоса, а ты там и не был никогда!
    Анекдот Моруа ставил под угрозу советскую космонавтику в самых основах ее космического существования: если Гагарин как космонавт «нигде не был», значит, первым человеком в космосе был американец Алан Шепард (Mercury Redstone 3 — Freedom 7), вторым – опять американец Вирджил Гриссом (Mercury Redstone 4 — Liberty Bell 7), и только третий в очереди – советский офицер Герман Титов («Восток – 2»). После Титова опять идут американцы – Джон Гленн (Mercury-Atlas 6 — Friedenship 7) и Скотт Карпентер (Mercury-Atlas 7). То есть американцы были первыми во Вселенной, и кроме того в вопросе науки и техники у них было просто сокрушительное преимущество перед СССР. Что для меня действительно остается необъяснимой загадкой, так это почему США позволили «взять» это первенство и практически без боя поддались идеологическому вздору советской коммунистической пропаганды? Такое поведение граничит с мазохизмом…
    Когда Гагарин начал ругаться с Брежневым, шеф советских коммунистов его поставил на место, скажем, примерно так: «Если мы из вас сделали героя, так, по крайней мере на публике, держите язык за зубами!». Генерального секретаря КПСС не так раздражало то, что ненастоящий «космонавт» в пьяном виде среди своих коллег что-то болтает о не существовавшем полете в космос. Это всегда можно было «замять» словами: «Юрий был невозможно пьян и говорил чушь!». Брежнева, скорее, раздражало то, что он такое говорит на публике, а она не спрашивает, был ли товарищ майор пьян или не был. Улица будет просто утверждать: «Мы это слышали от самого Гагарина!».

    Руководство ГРУ было абсолютно уверено: Гагарин представлял опасность для СССР, и поэтому он должен был быть ликвидирован. «Героя СССР» и «первого человека в космосе» посадить или даже расстрелять? Это немыслимо и с точки зрения мировой пропаганды. Единственный возможный вариант избавления от ненужного свидетеля – покушение. А поскольку речь шла о пилоте, самым простым способом осуществления политического убийства, конечно, представлялась «авиакатастрофа»!
    Двадцать седьмого марта 1968 года в 10.00 космонавту-алкоголику доверили провести испытательный полет на военном аэродроме «Чкаловский». В этот раз Гагарин был трезвым. Перед ним стоял ветхий ветеран УТИ МиГ-15. Гагарин что-то заподозрил и попросил технические документы. Указанные параметры нагоняли на него ужас: самолет даже не был российского происхождения. Его сделало по лицензии пражское предприятие Aero Vodochody 19-го марта 1956 года (производственный номер 612739). «Старичок» даже прошел два капитальных ремонта (1962 и 1967 годы) и налетал невероятное количество часов – 1113. Износ материала, таким образом, был практически стопроцентным. Объект был металлоломом! Еще хуже обстояло дело с мотором RD-45 FA (производственный номер 84445a). Он не только не был оригинальным, он был еще и старше самого самолета. Дата изготовления: 25. 12. 1954. С тех пор двигатель прошел через четыре генеральных ремонта! Кроме того у самолета было два дополнительных контейнера для топлива, что ограничивало его маневрирование. К тому же для короткого испытательного полета это топливо было ни к чему. Конечно, если не запланировано, что объект после падения на землю взорвется, все доказательства будут уничтожены. Черного ящика, конечно, не было.
    Юрий Гагарин отказывался садиться в этот «летающий гроб». Летчик-инструктор капитан Хмель уверял его, что с технической стороной все в порядке. К этим словам присоединился и подполковник Устименко. Полковник Игорь Кузнецов отдал пилоту приказ готовить самолет к старту. Настоящий космонавт разозлился, грубо обругал наземный персонал и категорически добивался разговора с инструктором полковником Владимиром Серегиным. Он приехал и, чтобы успокоить Гагарина, говорил, что полетит с ним. Только с пятой попытки в 10.19 двум пилотам удалось этот музейный экспонат привести в движение. И хотя полет должен был продолжаться, как минимум, 20 минут, уже в 10.30 Гагарин запросил разрешения вернуться. Речь явно шла о резком снижении давления в кабине пилотов. Но пока пилот обосновывал свою просьбу вернуться, самолет попал в штопор. Со скоростью 648 км/ч он рухнул на землю, недалеко от населенного пункта Новоселово, и взорвался. Взрыв уничтожил практически все…
    ГРУ еще вечером того же дня составило комиссию под руководством маршала Константина Вершинина. На следующий день к расследованию присоединилась и еще одна комиссия во главе с секретарем ЦК КПСС генералом Дмитрием Устиновым. Обе комиссии издали заявления по делу и запретили расследование. Однако их доклады отличались. Вершинин: «Причиной аварии был неудавшийся маневр пилота с целью обойти метеорологический зонд». Устинов: «Самолет попал в густые облака, и пилот потерял ориентацию». Только следователь инженер Игорь Кузнецов в 2008 году сделал правдоподобное заключение: «К аварии привел не закрученный до конца вентиль. Он отвечал за сохранения давления в кабине. Из-за падения давления пилоты потеряли ориентацию и потом сознание. Если бы все было иначе, они могли бы катапультироваться. Но пилот в бессознательном состоянии катапультироваться не может…»
    Ну что же, взрыв! Но кто же раскрутил вентиль «летающего гроба» Гагарина? Последними, кто технически осматривал исторические полуобломки УТИ МиГ-15, были капитан Хмель и подполковник Устименко. Экипажу самолета сказали: «С технической стороны все в порядке». Полковник Серегин летел с Гагариным потому, что он явно не подозревал, что готовится политическое убийство придуманного космонавта и героя, который стал представлять опасность для пропаганды СССР. Ссылка
    Оригинал публикации

  10. Оффлайн
    Лакшми

    Лакшми Дятел

    image22222222221aaaaaaaaaa.jpg

    Зачем вы, девушки, евреев любите

    By Редакция сайта on 09.05.2018 Культура

    В начале 30-х в Союзе пытались запретить «Марш Буденного» — слишком много еврейских напевов оказалось в советской песне. Но чем лучше евреи-композиторы — Утесов, Дунаевский, Хайт — осваивали советскую эстраду, тем больше на ней было еврейских мотивов. Публика, привыкшая к мелодике «Цыплёнка жареного», на ура принимала «Грустить не надо», «Зачем вы, девушки» и сотни других шлягеров от евреев.
    Раскрыть Спойлер
    «Общество еврейской народной музыки» было создано в 1908 году в Петербурге. Его основала группа энтузиастов, выпускников Петербургской музыкальной консерватории и учеников Римского-Корсакова: Шломо Розовский, Михаил Гнесин, Любовь Штрайхер и другие. Объединение должно было называться «Общество еврейской музыки», но разрешение властей удалось получить, только пообещав, что интересы организации не станут распространяться дальше фольклора.

    В Питере и Москве проходили концерты членов общества, слушателям предлагались обработки еврейской народной музыки. В прессе стали выходить научно-познавательные публикации по теме. Основанный в том же 1908 году Еврейский историко-этнографический музей организовал экспедицию по юго-западному краю тогдашних российских границ.

    Удалось собрать порядка 3000 различных номеров: песен, напевов без слов, инструментальных произведений и пьес. К слову сказать, в те же годы на другом континенте тем же самым занимались пионеры джаза, собирая по берегам Миссисипи госпелы. Московское отделение «Общества еврейской народной музыки» открылось в 1913 году, вместе с петербургским они просуществовали до 1924 года.

    В залах консерваторий, тем не менее — при обилии музыкантов и композиторов-евреев, — отдельным явлением еврейская музыка не стала. Она расцвела в кафе-шантанах и на эстраде во времена НЭПа. Газеты расхваливали Дмитрия Покрасса — аккомпаниатора первого в Москве театра-варьете «Альказар», существовавшего с 1910 по 1917 годы. Леонид Утёсов в саду «Эрмитаж» читал куплеты и исполнял городской романс, сильно приправленный еврейской мелодикой. Звучала Изабелла Юрьева, в Питере под аккомпанемент Давида Ашкенази выступал Вадим Козин.

    Летом 1921 года на входе в московский сад «Аквариум» висел плакат: «Всё как прежде»: «Цыпленок жареный», «На Дерибасовской открылася пивная», «Мама, мама, что мы будем делать, когда настанут зимние холода?» — этими песнями была пропитана вечерняя столица.

    [​IMG]

    К концу 20-х годов идеологи соцреализма в СССР всерьёз обеспокоились обилием «иностранщины», распустившейся на столичных сценах за время нэпа: джаз, фокстрот, румба. Максим Горький называл это «музыкой толстых» — с тех пор в СССР хорошим тоном стало критиковать джаз. А когда в 1926 году в СССР приехал джаз-бэнд из Америки, вышло неудобно, потому что музыканты оказались чернокожими, а значит, «угнетёнными и бедными». Через два года Леонид Утёсов услышал американский джаз в Париже, и когда вернулся, точно решил добиваться создания своего оркестра. Первое выступление его «Теа-джаза» состоялось 8 марта 1929 года на сцене ленинградского Малого оперного театра. Утёсову помогал Яков Скоморовский, а музыку писали братья Покрасс.

    С ними вышла любопытная история, повествующая вкратце о том, как еврейская народная музыка вышла на эстраду и в каких направлениях разошлась в XX веке. Дмитрий Покрасс окончил Петроградскую консерваторию в 1917 году, поначалу сочинял романсы для Изы Кремер, Вертинского и Хенкина, в Ростове-на-Дону в 1919 году работал в эстрадном театре «Кривой Джимми». Тогда же стал автором «Марша Дроздовского полка» — привилегированных воинских частей Добровольческой армии белого юга России. Марш до того стал популярен во время Гражданской войны, что после к нему приросло несколько лирических версий. А Покрасс после взятия Ростова-на-Дону стал работать для Красной Армии.

    Большинство своих песен он написал с младшим братом Даниилом, о котором публика знала меньше. Но были ещё два брата — совсем незаметный Аркадий и Самуил, о нём чуть позже. На слова Анатолия д’Актиля (Френкеля) Дмитрий Покрасс скоро написал «Марш Будённого», он же «Марш Красной Армии» — еврейский мелос торчал из него белыми нитками.

    [​IMG]

    Журнал «За пролетарскую музыку» в первом номере за 1930 год до самых основ разобрал творчество еврейских авторов, в том числе Покрасса и Блантера. «Справедливо отнестись к этой лжемузыке так же, как мы относимся ко всем видам вредительства, — говорилось в статье. — Чем оно скрытнее, чем искуснее замаскировано, тем страшнее и вредоноснее. Оно глубоко проникло в рабочие и крестьянские массы. С увлечением поют “Шахту № 3”, “Кирпичики”, “Стаканчики граненые”. Больше того — поют “Смело мы в бой пойдем” на мотив “Белой акации”, “Марш Буденного” на мотив обрядовой свадебной песни, “Коммунистов семья” на мотив “Хуторка”. Разлагающую музыку присоединяют к революционным словам!»

    Первым из братьев Покрасс стал известен самый старший — Самуил. В 10 лет он поступил в Киевское музыкальное училище, в 16 выступал как виртуозный аккомпаниатор, а в 20 лет у него на руках уже был диплом Петроградской консерватории, которую он закончил по двум классам — скрипки и фортепиано. К этому времени Самуил стал довольно известным молодым автором — до революции его романсы исполняли Михаил Вавич и Владимир Сабинин, имена которых теперь знают только специалисты.

    Самуил Покрасс и Павел Герман были активными участниками развития русского городского романса. После консерватории Покрасс вернулся в Киев и в 1920 году с Павлом Горенштейном написал марш «Красная Армия всех сильней», ставший её гимном. До 1930-го имена авторов не афишировались, а текст переживал разнообразные трансформации.

    [​IMG]

    В 1929 году на Всероссийской музыкальной конференции в Ленинграде романс признали контрреволюционным жанром и запретили. Рядом с бравыми социалистическими маршами любовной лирике было нечего делать. Авторы и исполнители оказались вынуждены переквалифицироваться или, в случае нежелания менять лиру, уехать. Павел Герман и Юлий Хайт прославились своим «Авиамаршем» («Мы рождены, чтоб сказку сделать былью»). Но романс со словами «Только раз бывают в жизни встречи. Только раз судьбою рвётся нить» написали тоже они, хотя авторство закреплено за Борисом Фоминым.

    К необходимости менять наклон своего пера многие относились спокойно, в 1937 году в разгар репрессий Герман написал песню для чекистов: «Но пока не все враги известны, и пока хоть жив еще один, быть чекистом должен каждый честный и простой советский гражданин».

    Самуилу были интересны шлягеры, джаз — одним словом, эстрада. На эстраде в конце 30-х годов полыхал агитпроп и театральная труппа «Синяя блуза», одним из её идеологов был Осип Максимович Брик. Состав участников постоянно менялся, они гастролировали по стране и за рубежом, были, кажется, везде и сразу, славились раскованностью и лихими экспериментами в подаче материала. Выдавали забойную пропаганду, с речевками, неопытными стихами, хоровыми декламациями, физкультурными сценками и маршами, в том числе на музыку Сигизмунда Каца. Публика, в общем, не знала, как к этому относиться, и в 1933 году труппа прекратила своё существование, не оставив на сцене камня на камне.

    [​IMG]

    К изменениям в России Самуил Покрасс отнёсся без симпатии — коллеги долго отговаривали его от отъезда. Поддержала мать, ещё и с чисто еврейской мудростью. «Нота си в любой стране значит одно и то же», –сказала она. Музыкальная судьба её старшего сына в США должна была сложиться удачно.

    Публика с слушала джаз, свинг сменял фокстрот, негритянские напевы переплетались с еврейскими и американскими, и всё оказывалось на благо успеха — был бы талант. Он скоро создал джазовый оркестр и стал востребованным композитором Голливуда. Но в среде русских эмигрантов его помнили как автора гимна Красной Армии. 15 сентября 1939 года он обедал в ресторане и вдруг упал в тарелку лицом — позже в еде обнаружили цианистый калий. Пресса долго гадала, чьих рук это дело: местных нацистов, обиженных белоэмигрантов или агентуры КГБ.

    Советский Союз помогали строить «Катюша» и «Грустить не надо» Матвея Блантера и Владимира Мааса, «Искатели счастья» Исаака Дунаевского, «Давай закурим» и «Город у Черного моря» Модеста Табачникова и Ильи Френкеля. Во время Второй мировой войны известной песней стал «Партизанский гимн». Автор текста Хирш Глик — видный деятель еврейского партизанского подполья в Литве, положил его на музыку Дмитрия Покрасса, известную в Союзе в 1930-е годы.

    И в «Дне Победы», и в «Зачем вы, девушки, красивых любите» еврейский слушатель слышит клезмеров. Евреи к тому же прекрасно впитывают окружающую мелодику любого места, где живут. Потому есть подчёркнуто русские советские песни, написанные ими: «Калина красная», «Русское поле» и «Журавли» Яна Френкеля, «Алеша» и «Хотят ли русские войны» Эдуарда Колмановского, «Стоят девчонки» Александра Колкера. Учитывая, насколько эти песни популярны, можно судить, до какой степени слушателю было наплевать на мелос и пролетарских музыкальных критиков, потому что музыка всегда побеждает.

    В мае 1948 года после смерти отца дочь Михоэлса побывала в гостях у Шостаковича, который собирал еврейский фольклор. Он сказал ей, что в память о погибшем хотел бы сочинить музыку на еврейские песни. У него был сборник стихов, и он попросил её прочитать их. В сентябре того же года в день своего рождения он исполнил 11 коротких произведений, написанных на стихи еврейских песен. В сочетании с рассказами о бедности, разлуках, смерти и притеснениях, звезде новой жизни и жене еврейского сапожника настойчиво русская манера повествования Шостаковича явила проникновенный симбиоз русско-еврейской фортепианной музыки, который очень любопытно слушать, зная его предысторию. Только после смерти Сталина Шостакович смог включить их в своё выступление под названием Оpus 79. Его теперь можно найти на YouTube.

    Алена ГОРОДЕЦКАЯ
  11. Онлайн
    Тася

    Тася Пользователь

    Бегство за свободой

    Уроженец томской области Пётр Патрушев (1942–2016), будучи профессиональным пловцом, сумел без всякого специального снаряжения в 1962 году переплыть участок Чёрного моря от приграничного курортного города Батуми до Турции и обрести свободу. История его побега из СССР вошла в секретные учебники многих разведок мира. Власти Советского Союза заочно приговорили Патрушева к смертной казни. Мемуары Петра Патрушева так и называются – "Приговорён к расстрелу".

    Раскрыть Спойлер
    Петр Патрушев родился в 1942 году в Сибири, в деревне Колпашево. Отец Егор Григорьевич погиб на фронте за месяц до рождения сына. Мать Марина Васильевна Лещина вырастила троих детей. Учась в техникуме в Томске, Петр стал заметным спортсменом-пловцом, его кандидатуру рассматривали для включения в состав олимпийской сборной на токийскую Олимпиаду 1964 года. В университет он не попал – его призвали в армию и определили в армейский Спортклуб в Новосибирске, который называли фабрикой будущих чемпионов. Но неожиданно карьера рухнула: перевод в обычную воинскую часть, без всяких объяснений. Причину Патрушев узнал только 50 лет спустя: его и его тренера, Генриха Булакина, возненавидел за своеволие и вольнодумство директор Томского бассейна, некий Школьник, бывший соратник Берии, отправленный в Сибирь после бериевского расстрела. Один звонок от Школьника в новосибирский КГБ – и Патрушева из Спортивного клуба неожиданно переводят в обычную воинскую часть.
    Через некоторое время Петр Патрушев, под покровом ночи, тайно плыл в Турцию. Из мемуаров Петра Патрушева " Приговорен к расстрелу":
    Включился первый прожектор. Он хлестнул море подобно щупальцу гигантского осьминога. Я глубоко нырнул, чувствуя, как растет давление в ушах. Все мои тренировки, испытания на пляже будто бы испарились. Теперь я остался с опасностью наедине, без всякой подстраховки. Вынырнул на поверхность, задыхаясь. Если так реагировать на каждый прожектор, далеко не уйти. Напомнил себе: просто лежать чуть-чуть под поверхностью воды, распластавшись, как медуза, чтобы сберечь силы и не быть обнаруженным.
    Почти тотчас же луч прожектора опять прошел надо мной. Я нырнул, на этот раз не столь глубоко. "Медуза, – повторял себе, – медуза". В промежутках между ныряниями быстро плыл, чередуя свободный стиль и движение на спине.
    Радость, которую я испытывал поначалу, испарилась.
    Впереди и позади прожектора полосовали море. Время от времени луч неожиданно двигался ко мне, заставляя держаться в тревожном ожидании. На платформах прожекторов стояли молодые солдаты с неутоленным инстинктом охотников и рыбаков. Гордые, они выловили бы меня, извивающегося, как пойманная рыба, и доставили на заставу. Там меня демонстрировали бы как военный трофей, а молодых солдат наградили, дали медали за мужество в поимке опасного беглеца, скорее всего, шпиона.

    Почему он решил бежать из страны? Как оказался в море?

    Вот что пишет в биографическом очерке о Петре Патрушеве его тесть, журналист Азарий Мессерер:
    Этот легендарный заплыв мог быть осуществлен только атлетом, хорошо подготовленным и физически, и психологически к невероятному испытанию. И дело не столько в сильных течениях или подъемах ледяной воды со дна. Главное было проплыть незамеченным сквозь невидимый заслон границы, необходимо было обойти сети, поисковые прожекторы, камеры наблюдения, радары и патрульные катера, вертолеты и самолеты пограничников, да еще и военные базы подводных лодок, что удлиняло и без того невероятный маршрут в несколько раз.

    Плывя в ночи, он старался не думать об опасности, а рисовал в уме образы матери, родных, картины родной природы. Да, у него действительно было очень трудное детство. Он рос в голодной и холодной сибирской деревне, без отца, погибшего на фронте, с матерью, загрубевшей от тяжких испытаний и свято верившей народной присказке: "Пожалеешь палку – испортишь ребенка". Спасался он от жестокой действительности, погружаясь в мир книг.

    Из мемуаров Петра Патрушева " Приговорен к расстрелу":
    Мои сверстники называли меня Звездочетом, поскольку я на какое-то время оказался настолько вовлеченным в научную фантастику, что искренне верил, будто то, о чем читаю в книгах, происходило наяву – где-то в лучшем, загадочном и по-настоящему интересном мире...
    Армейская часть, куда попал Петр после неожиданного завершения своей спортивной карьеры, оказалась далеко не курортом. Азарий Мессерер пишет:
    Ему угрожает расправой старшина за то, что он защитил от него приятеля, которого тот пытался ударить.
    Чтобы спастись от увечий или даже смерти, Петр решает прибегнуть к хитрости и выдать себя за психически больного. Ему удается обмануть врачей, и он попадает в Томскую психиатрическую больницу. Но укрыться там надолго не удается: друзья, студенты-медики, сообщают о том, что врачи собираются "лечить" его сильнейшими препаратами. И тогда в одном больничном халате Петр бежит из психушки в единственное покуда безопасное место – в дом своего тренера по плаванию. Впоследствии Петр сильно переживал из-за того, что навлек на своего спасителя преследования властей, и в течение многих лет стремился посильно помогать материально ему и его близким.
    Описание дерзкого побега занимает лишь две главы книги, за которыми следует пересказ и других злоключений, непредвиденных, тяжелых – и поразительных. Скажем, полтора года в турецкой тюрьме. Ведь Петр был единственным пловцом за всю известную историю, который смог проделать немыслимо трудный путь бегства из СССР по морю, и в Турции ему не поверили! От него требовали признать себя шпионом, заброшенным на подводной лодке с целью сбора сведений о береговых объектах. На нем тренировали турецких следователей, выдавших ему все следственные фокусы по полной программе: от бесконечных "конвейерных" допросов без сна и пищи до фиктивного расстрела холостыми патронами.

    Оказавшись после всех мытарств на свободе, Петр все время стремился доказать самому себе, что его выбор правилен, что в свободном мире ему удастся отыскать дело по душе, обрести призвание. Отсюда его постоянные искания и метания, перемена мест и профессий. Сначала работая на Би-би-си, Петр потом становится ведущим собственных программ "Завтрашний день планеты" и "Внутренний мир человека" на радиостанции "Свобода". В них он обрел полную самостоятельность – писал и вещал только о том, что его глубоко волновало. А это были, в частности, защита окружающей среды, психология, восточные философские учения и, конечно, спорт, которым он серьезно занимался всю жизнь.


    Продолжение по ссылке: https://www.sibreal.org/a/28951141.html