ГНОСТИЧЕСКИЕ ЕВАНГЕЛИЯ

Тема в разделе 'Оккультизм', создана пользователем Лакшми, 27 ноя 2018.

  1. Онлайн
    Лакшми

    Лакшми Дятел

    61DGgTBy-1L._SX324_BO1,204,203,200_.jpg

    The GNOSTIC GOSPELS

    New York 1979

    Элайн ПАГЕЛЬС

    ГНОСТИЧЕСКИЕ ЕВАНГЕЛИЯ

    ВВЕДЕНИЕ
    В ДЕКАБРЕ 1945 ГОДА в Верхнем Египте крестьянин-араб сделал удивительное археологическое открытие. Слухи затемнили обстоятельства находки – возможно, потому, что сама она была случайной, а ее продажа на черном рынке незаконной. Долгие годы даже имя первооткрывателя оставалось неизвестным. Один слух сообщал, что он был мстителемкровником; другой, что он сделал свою находку возле города Надж-Хаммади на горе Джебель аль-Тариф, изрытой более чем ста пятьюдесятью пещерами.

    Первоначально естественные, некоторые из этих пещер были обработаны и украшены и использовались как гробницы уже при шестой династии, около 4300 лет назад. Через тридцать лет сам первооткрыватель, Мухаммед-Али аль-Самман, рассказал, как это произошло.
    Незадолго до того, как он и его братья отомстили за убийство своего отца в длительной кровавой междоусобице, они оседлали своих верблюдов и отправились к Джебель аль-Тариф, чтобы накопать сабаха, мягкой почвы, которую они использовали для повышения плодородия своих посевов. Обкапывая массивный валун, они обнаружили сосуд из красной глины почти метровой высоты. Мухаммед- Али сомневался, стоит ли разбивать сосуд, поскольку внутри мог находиться джинн. Но, рассудив, что внутри также может находиться золото, он поднял свою мотыгу, разбил сосуд и обнаружил тринадцать папирусных книг, обернутых в кожу. Вернувшись домой в аль-Каср, Мухаммед-Али свалил книги и отдельные листы на солому, лежавшую неподалеку от очага. Мать Мухаммеда, УммАхмад, признается, что сожгла много папирусных листов вместе с соломой, которую она использовала для растопки очага.

    Через несколько недель, как рассказывает Мухаммед-Али, он и его братья отомстили за смерть своего отца, убив Ахмеда-Измаила. Их мать предупредила сыновей, чтобы они держали мотыги наготове: узнав, что убийца их отца неподалеку, братья воспользовались моментом, «отрубили ему конечности ... вырвали его сердце и разделили между собой, как последний акт кровной мести».
    Боясь, что расследующая убийство полиция может обыскать его дом и найти книги, Мухаммед-Али попросил коптского священника, аль-Куммуса Василия Абд аль-Масиха, взять на сохранение одну или даже несколько.

    В то время как полиция разыскивала Мухаммеда-Али и его братьев за убийство, Рахиб, местный учитель истории, увидел одну из книг и предположил, что она имеет известную ценность. Получив книгу от аль-Куммуса Василия, Рахиб отправил своему приятелю в Каир, чтобы определить ее цену. Проданные на черном рынке антиквариата в Каире, рукописи вскоре привлекли внимание чиновников египетского правительства.

    При весьма драматичных, как мы увидим, обстоятельствах они выкупили одну и конфисковали десять с половиной из тринадцати обернутых в кожу книг, называемых кодексами, и поместили их в Коптский Музей в Каире. Но значительная часть тринадцатого кодекса, содержащего пять важных текстов, была контрабандой вывезена из Египта и выставлена на продажу в Америке.
    Известие об кодексе вскоре достигло профессора Гиллеса Квиспелла, выдающегося историка религии из Утрехта в Нидерландах. Взволнованный этим открытием, Квиспелл убедил Фонд Юнга в Цюрихе приобрести кодекс. Обнаружив, что несколько страниц отсутствуют, весной 1955 года он полетел в Египет, чтобы попытаться найти их в Коптском Музее. Прибыв в Каир, он тут же отправился в Коптский Музей, получил фотографии некоторых текстов и поспешил в отель, чтобы расшифровать их. Рассматривая первую же строку, Квиспелл был изумлен, прочтя: «Это тайные слова, которые сказал Иисус живой и которые записал близнец Иуда Фома».

    Квиспеллзнал, что его коллега Анри-Шарль Пюэш, пользуясь заметками другого французского исследователя, Жана Доресса, идентифицировал начальные строки с фрагментами греческого Евангелия от Фомы, открытыми в девяностых годах девятнадцатого века.
    Но открытие всего текста поднимало новые вопросы: Был ли у Иисуса брат-близнец, как предполагает этот текст? Может ли этот текст быть аутентичной записью изречений Иисуса?
    Согласно заголовку, он содержит Евангелие от Фомы, но, в отличие от Евангелий Нового Завета, этот текст определяет себя как тайное Евангелие.
    Квиспелл также обнаружил, что он содержит множество изречений, известных из Нового Завета; но эти изречения, помещенные в непривычный контекст, предполагают иное понимание.

    Другие отрывки, заметил Квиспелл, полностью отличны от любого известного христианского предания: «живой Иисус», например, говорит в изречениях столь же таинственно и неопределенно, как коаны Дзен: Иисус сказал: «Когда вы обретете это в себе, то, чем вы обладаете, спасет вас. Если вы не обладаете этим в себе, то, чем вы не обладаете, умертвит вас».
    Евангелие от Фомы, которое Квиспелл держал в руках, было всего лишь одним из пятидесяти двух текстов, открытых в Наг-Хаммади (обычная транслитерация названия этого города). Оно находилось в одном кодексе с Евангелием от Филиппа, приписывающим Иисусу деяния и изречения, вполне отличные от новозаветных: ... подруга Спасителя – Мария Магдалина. Спаситель любил ее более всех учеников и целовал ее в уста много раз. Остальные ученики ... Они сказали Ему: «Почему Ты любишь ее больше всех нас?» Ответил Спаситель, сказал им: «Почему Я не люблю вас, как ее?»
    Другие изречения этого собрания критикуют общие христианские верования, такие, как непорочное зачатие и телесное воскресение, как наивные заблуждения.
    В одном переплете с этими Евангелиями находится и Апокриф (буквально, «тайная книга») Иоанна, начинающийся обещанием открыть «таинства, и сокрытое в молчании», то, чему Иисус научил Иоанна, Своего ученика.

    Позднее Мухаммед-Али признал, что некоторые тексты были утрачены – сожжены или выброшены. Но и оставшееся изумляет: пятьдесят два текста из ранних столетий христианской эры – включая коллекцию ранее неизвестных христианских Евангелий.

    Помимо Евангелия от Фомы и Евангелия от Филиппа находка включает Евангелие Истины и Евангелие Египтян, которое определяет себя как «Священная книга Великого Незримого Духа».
    Другая группа текстов состоит из произведений, приписанных ученикам Иисуса, таких, как Апокриф Иакова, Откровение Павла, Послание Петра к Филиппу и Откровение Петра.

    Как вскоре стало ясно, то, что Мухаммед-Али нашел в Наг-Хаммади, было сделанными около полутора тысяч лет назад коптскими переводами намного более древних рукописей. Сами оригиналы были написаны по-гречески, на языке Нового Завета: как обнаружили Доресс, Пюэш и Квиспелл, часть одного из них уже была открыта археологами примерно на пятьдесят лет раньше, когда было найдено несколько фрагментов греческой версии Евангелия от Фомы.
    Датировка самих рукописей не вызвала больших споров. Исследование папируса, использованного для укрепления кожаных переплетов, и коптского письма помещает их в период около 350-400 года.
    Но ученые резко разошлись в датировках оригинальных текстов. Некоторые из них едва ли можно датировать позднее 120-150 годов, поскольку Ириней, ортодоксальный епископ Лионский, писавший около 180 года, заявляет, что еретики «хвалятся, что имеют больше Евангелий, чем сколько их есть»10, и жалуется, что в его время такие писания уже получили широкое распространение – от Галлии до Рима, Греции и Малой Азии.
    Квиспелл и его сотрудники, первыми опубликовавшие Евангелие Истины, предложили датировать оригинал приблизительно 140 годом. Некоторые полагали, что, поскольку это еретические Евангелия, они должны быть написаны позднее Евангелий Нового Завета, которые датируются 60-110 годами, но недавно профессор Гарвардского университета Гельмут Кёстер предположил, что собрание изречений в Евангелии от Фомы, хотя и составлено около 140 года, может включать некоторые предания, даже более древние, чем новозаветные Евангелия, «возможно, относящиеся ко второй половине первого столетия (50-100)» – столь же, или даже более ранние, чем Марк, Матфей, Лука и Иоанн.

    Изучая находку в Наг-Хаммади, исследователи открыли, что некоторые тексты описывают происхождение человеческого рода в понятиях, весьма отличных от обычного прочтения Книги Бытия: Свидетельство Истины, например, рассказывает историю Эдемского сада с точки зрения змея! Здесь змей, известный в гностической литературе как принцип божественной премудрости, убеждает Адама и Еву вкусить знания, тогда как «Господь» угрожает им смертью, ревниво пытаясь оградить их от знания и изгоняя их из рая,
    когда они получают его.
    Другой текст, загадочно озаглавленный «Гром, Разум совершенный», предлагает необычную поэму, рассказанную голосом женственной божественной силы: «Ибо я начало и конец; я чтимая и презренная; я блудница и святая; я жена и дева... я бесплодна, и многочисленны мои дети... Я – молчание непостижимое... Я – изречение моего имени...» Таким образом, эти разнообразные тексты относятся к тайным Евангелиям, поэмам и квазифилософским описаниям происхождения вселенной, к мифам, магии и наставлениям по мистической практике.

    ПОЧЕМУ ЭТИ ТЕКСТЫ БЫЛИ ПОГРЕБЕНЫ – и почему они оставались практически неизвестными почти две тысячи лет? Выясняется, что и их подавление как запретных документов, и их погребение под скалой в Наг-Хаммади были частью решающей борьбы при формировании раннего христианства.
    Тексты Наг-Хаммади и другие, им подобные, распространявшиеся в начале христианской эры, уже в середине второго столетия были отвергнуты ортодоксами как ересь.
    Нам известно, что многие ранние последователи Христа были осуждены другими христианами как еретики, но почти все, что мы знали о них, мы знали из нападок их противников.
    Около 180 года епископ Ириней, возглавлявший церковь в Лионе, написал пять томов, озаглавленных Обличение и опровержение лжеименного знания. Они начинаются его обещанием изложить взгляды тех, кто в настоящее время распространяет превратное учение ... раскрыть нелепость их слов и несообразность с истиною ... я счел за нужное ... чтобы ты сам узнал и близким к тебе людям открыл их и убеждал остерегаться пропасти бессмыслия и богохульства против Христа.
    Он обвиняет как особенно «полное богохульства» знаменитое Евангелие, названное Евангелие Истины. Ссылается ли Ириней на то самое Евангелие Истины, которое открыто в Наг-Хаммади?
    Квиспелл и его сотрудники, первыми опубликовавшие Евангелие Истины, доказали, что ссылается; один из их критиков утверждает, что начальная строка (открывающаяся словами «Евангелие истины») не является заголовком.
    Но Ириней пользуется общим источником, по крайней мере, одним из текстов, открытых в НагХаммади – Апокрифом (тайной книгой) Иоанна – как средством для своей атаки на подобную «ересь». Через пятьдесят лет Ипполит, наставник в Риме, написал другое обширное Опровержение всех ересей, чтобы «разоблачить и опровергнуть злобное богохульство еретиков».

    Этот поход против ереси предполагал невольное признание ее убеждающей силы, но епископы одержали победу. В четвертом столетии, когда, после обращения императора Константина, христианство стало официально признанной религией, христианские епископы, ранее преследовавшиеся полицией, начали приказывать ей. Обладание книгами, осужденными как еретические, стало преступлением. Копии таких книг сжигали и уничтожали. Но в Верхнем Египте некто, возможно, монах из соседнего монастыря Св. Пахомия, собрал запретные книги и спрятал их от уничтожения – в сосуде, в котором они оставались погребенными почти тысячу шестьсот лет. Те, кто переписывал и читал эти книги, не считали себя «еретиками».
    Большая часть этих писаний пользуется христианской терминологией, несомненно связанной с иудейским наследием. Многие заявляют, что предлагают тайные предания об Иисусе, скрытые от «многих», составлявших то, что во втором столетии стало называться «вселенской церковью».

    Теперь таких христиан называли гностиками, от греческого слова гнозис, обычно переводимого как «знание». Как того, кто заявляет, что ничего не знает о первичной реальности, называют агностиком (буквально «незнающим»), так того, кто заявляет, что знает эти вещи, называют гностиком (буквально «знающим»).

    Но гнозис это, прежде всего, не рациональное знание. Греческий язык различает между научным или рефлективным знанием («он знает математику») и знанием, полученным посредством наблюдения или опыта («он знает меня»), которое и является гнозисом.

    Как гностики пользовались этим понятием, мы могли бы перевести его как «постижение», поскольку гнозис предполагает интуитивный процесс самопознания. А чтобы познать себя, заявляли они, следует познать человеческую природу и человеческую судьбу.
    Согласно гностическому наставнику Феодоту, писавшему в Малой Азии около 140-160 годов, гностик должен понять, кем мы были, чем мы стали; где мы были… куда мы стремимся, от чего искуплены; что есть рождение и что – возрождение.
    Но для того, чтобы познать себя на самом глубинном уровне, одновременно необходимо познать Бога; это тайна гнозиса.
    Другой гностический наставник, Моноим, говорит: оставив искание Бога по творению, начни искать его от себя самого и познай, кто совершенно все в тебе присвоил себе и говорит: «Мой ум, мое мышление, моя душа, мое тело», и познай, откуда горе и радость, любовь и ненависть... И если все это тщательно исследуешь, найдешь Его в самом себе. То, что Мухаммед-Али нашел в Наг-Хаммади, является, очевидно, библиотекой писаний, и почти все они гностические.

    Хотя они предлагают тайное учение, многие из этих текстов ссылаются на ветхозаветные Писания, а другие на Послания Павла и новозаветные Евангелия; многие из них включают тех же участников драмы, что и Новый Завет – Иисуса и Его учеников.

    Но и различия поразительны. Ортодоксальные иудеи и христиане настаивают, что пропасть отделяет человечество от Создателя: Бог полностью Иной.
    Но некоторые из гностиков, написавших эти Евангелия, возражают: самопознание это познание Бога; «я» и божество тождественны.
    Во-вторых, «живой Иисус» этих текстов говорит об иллюзии и просветлении, а не о грехе и раскаянии, подобно Иисусу в Новом Завете. Он приходит не спасти нас от греха, он приходит как проводник, открывающий путь к духовному пониманию. Но когда ученик достигает просветления, Иисус уже не является для него духовным учителем: двое становятся равными – и даже тождественными.

    В-третьих, ортодоксы верят, что Иисус является Господом и единственным Сыном Божьим: Он всегда остается отличным от остального человечества, которое пришел спасти.
    Но гностическое Евангелие от Фомы рассказывает, что, как только Фома познает его, Иисус говорит ему, что они оба получили свое бытие из одного и того же источника: Иисус сказал: Я не твой учитель, поскольку ты испил, ты напился из источника бурлящего, который Я измерил. ... Тот, кто будет пить из Моих уст, станет подобным Мне. Я Сам пребуду в нем, и тайное откроется ему.

    Не звучит ли подобное учение – тождественность божественного и человеческого, значимость иллюзии и просветления, представления об основателе не как о Господе, но как о духовном наставнике, – скорее как восточное, чем как западное?
    Некоторые ученые предположили, что, если заменить имена, «живой Будда» мог бы сказать то, что Евангелие от Фомы приписывает живому Иисусу.

    Могла ли индийская или буддийская традиция повлиять на гностицизм? Эдвард Конзе, британский исследователь буддизма, предполагает, что могла. Он указывает, что «буддисты контактировали с христианами Фомы, то есть христианами, знавшими и использовавшими такие писания, как Евангелие от Фомы, в Южной Индии».
    Торговые пути между греко-римским миром и Дальним Востоком открывались во времена расцвета гностицизма ( в 80-200 годах); в течение поколений буддийские миссионеры проповедовали в Александрии.

    Отметим также, что Ипполит, грекоязычный христианин в Риме, около 225 года знает об индийских браминах – и упоминает их традицию среди источников ереси: Есть ... среди индийцев ересь тех, кто философствует среди браминов, кто живет самодостаточной жизнью, воздерживаясь от (употребления в пищу) живых созданий и любой приготовленной пищи... Они говорят, что Бог есть свет, не как видимый свет, не как солнце или огонь, но для них Бог это речь, не такая, что находит выражение в произносимых звуках, но речь знания (gnosis), посредством которой тайные мистерии природы воспринимаются мудрыми.

    Может ли название «Евангелия от Фомы» – по имени ученика, который, как говорит предание, ушел в Индию, – предполагать влияние индийской традиции? Эти намеки указывают на возможность, но свидетельства не позволяют прийти к окончательному выводу. Поскольку параллельные традиции могут возникать в различных культурах в разные времена, подобные идеи могли развиться независимо друг от друга.
    То, что мы называем восточными и западными религиями и считаем разделенными потоками, две тысячи лет назад различалось не столь явно. Исследование текстов Наг-Хаммади только начинается: мы ждем работ ученых, которые смогут изучить эти традиции в сравнении и раскрыть, действительно ли они могут быть прослежены до индийских источников. Даже если так, идеи, которые мы связываем с восточными религиями, благодаря гностическому движению возникли в первом столетии на Западе, но были подавлены и осуждены полемистами, подобными Иринею.

    Но те, кто называет гностицизм ересью, перенимают – осознанно или нет – точку зрения группы, называвшей себя ортодоксальными христианами. Еретиком может быть всякий, чьи взгляды кто-нибудь отвергает. Согласно традиции, еретик это тот, кто отклоняется от истинной веры. Но что определяет эту «истинную веру»? Кто и почему назвал ее истинной? Эта проблема знакома нам по собственному опыту. Понятие «христианство», особенно после Реформации, объединило огромное количество групп. В двадцатом веке притязания на «истинное христианство» могут принадлежать кому угодно, от католического кардинала в Ватикане до африканского методистского епископального проповедника, начинающего возрождение в Детройте, от мормонского миссионера в Таиланде до члена сельской церковной общины на греческом побережьи.

    Но католики, протестанты и православные соглашаются, что подобное разнообразие является результатом недавних – и прискорбных – событий. Согласно христианской легенде, ранняя церковь была иной. Оглядываясь на первоначальную церковь, христиане любых убеждений находят более простые, чистые формы христианской веры.

    Во времена апостолов все члены христианской общины делились деньгами и имуществом, все верили одному учению и молились вместе, все преклонялись перед авторитетом апостолов. Только после этого золотого века появился конфликт, а затем и ересь: так говорит автор Деяний Апостолов, осознающий себя первым историком христианства.
    Но открытие Наг-Хаммади опрокидывает эту картину. Допустив, что некоторые из этих пятидесяти двух текстов представляют ранние формы христианского учения, мы можем признать, что раннее христианство было намного более разнообразным, чем почти все предполагали до открытия Наг-Хаммади.
    В действительности, современное христианство, многообразное и сложное, демонстрирует намного большее единодушие, чем христианские церкви в первом и втором столетиях.
    Почти все христиане нашего времени, католики, протестанты или православные, разделяют три базовых предпосылки.
    Во-первых, они принимают канон Нового Завета; вторых, они исповедуют апостольский символ веры;
    в-третьих, они поддерживают особые формы церковной организации. Но все это – канон Писания, символ веры и организационная структура – появились в своих нынешних формах только в конце второго столетия.
    До этого, как свидетельствуют Ириней и другие, среди различных христианских групп обращались многочисленные Евангелия, колеблясь от новозаветных Матфея, Марка, Луки и Иоанна до таких произведений, как Евангелие от Фомы, Евангелие от Филиппа и Евангелие Истины, наравне с множеством других тайных учений, мифов и поэм, приписанных Иисусу и его ученикам.
    Очевидно, некоторые из них были открыты в Наг-Хаммади, многие другие утрачены. Те, кто считал себя христианами, придерживались многочисленных – и радикально различных – религиозных верований и практик, а организация рассеянных по всему известному миру общин весьма различалась от одной группы к другой.

    Но уже к 200 году положение изменилось. Христианство стало организацией, возглавлявшейся трехчастной иерархией из епископов, священников и дьяконов, считавших себя хранителями единственной «истинной веры».

    Большинство церквей, главенствующее положение среди которых заняла церковь Рима, отвергло все другие точки зрения как ересь. Порицая многообразие раннего движения, епископ Ириней и его последователи утверждали, что может быть только одна церковь, и вне этой церкви, заявляли они, «нет спасения».
    Только члены этой церкви являются ортодоксальными христианами, и только она, заявил Ириней, должна быть католической – то есть вселенской. Всякий, бросавший вызов этому согласию, отстаивая другие формы христианского учения, объявлялся еретиком и изгонялся.

    В четвертом столетии, вскоре после того, как император Константин принял христианство, ортодоксы получили военную поддержку, и наказание за ересь возросло. Усилия большинства уничтожить всякое воспоминание о еретическом «богохульстве» оказались настолько успешными, что вплоть до открытия в Наг-Хаммади почти все наши сведения об альтернативных формах раннего христианства были позаимствованы из обширных обличений, составленных их противниками.

    Хотя гностицизм, вероятно, является самой ранней – и наиболее угрожающей – из всех ересей, исследователям была доступна лишь горсточка гностических текстов, ни один из которых не был опубликован ранее девятнадцатого века.
    Первый появился в 1769 году, когда шотландский путешественник Джеймс Брюс приобрел коптскую рукопись около Фив (современный Луксор) в Верхнем Египте. Опубликованная только в 1892 году, она описывает беседы Иисуса с учениками – группой, включающей мужчин и женщин.
    В 1773 году коллекционер нашел в лондонском букинистическом магазине древний текст, также на коптском, содержавший беседу о «таинствах» между Иисусом и Его учениками.
    В 1896 году германский египтолог, обеспокоенный предыдущими публикациями, приобрел в Каире рукопись, содержавшую, к его изумлению, Евангелие от Марии (Магдалины) и еще три текста. Три копии одного из них, Апокрифа Иоанна, были включены в гностическую библиотеку, через пятьдесят лет открытую в Наг-Хаммади.
    Но почему поразительное открытие в Наг-Хаммади впервые становится известным только сейчас? Почему мы не услышали новости об этом открытии, как это было со Свитками Мертвого Моря, еще двадцать пять лет назад?
    Выдающийся знаток гностицизма, профессор Ганс Ионас, писал еще в 1962 году: В отличие от находок Мертвого Моря в те же годы, гностическая находка из НагХаммади с самого начала и до наших дней сопровождалась постоянными государственными задержками, судебными процессами и, что хуже всего, подозрительностью ученых, «борьбой за первенство». Доступ к текстам был умышленно ограничен не только в древности, но и, по самым различным причинам, более тридцати лет после открытия.

    Прежде всего, крестьяне из Верхнего Египта и спекулянты древностями, пытавшиеся обогатиться за счет рукописей, прятали их, чтобы избежать конфискации правительством. Их ценность стала понятна после того, как в 1947 году французский египтолог Жан Доресс увидел первую из обретенных рукописей в Коптском Музее в Каире. Когда директор музея, Того Мина, попросил Доресса осмотреть ее, тот распознал рукопись и объявил, что это открытие обозначит эпоху в исследовании истоков христианства.
    Охваченный энтузиазмом, Мина попросил его посмотреть другую рукопись, принадлежавшую Альберту Эйду, бельгийскому антиквару из Каира.
    После этой встречи Мина посетил Эйда и сообщил ему, что никогда не позволит рукописи покинуть Египет – она должна быть продана музею по номинальной цене.
    Но большая часть находки оставалась скрытой. Бахидж Али, одноглазый разбойник из аль-Касра, получил несколько кодексов из Наг-Хаммади и отправился в Каир, чтобы продать их.
    Антиквар Фокион Тано приобрел все, что у него было, и поехал в Наг-Хаммади посмотреть, нельзя ли найти еще.

    Пока Доресс в Каире во время воздушных налетов и бомбардировок 1948 года работал над публикацией рукописи Кодекса III, министр общественного образования вел переговоры с Тано, чтобы выкупить его коллекцию для музея. Тано поспешил застраховаться от вмешательства правительства, объявив, что они принадлежат частному лицу, женщине по имени Даттари, живущей в Каире итальянской собирательнице.
    Но 10 июня 1949 года мисс Даттари была огорчена, прочитав в каирской французской газете следующее сообщение: Египетское правительство приобретет эти драгоценные документы. По мнению специалистов, это одна из наиболее важных находок, сохраненных землей Египта, превосходящая по своему научному значению даже такую захватывающую находку, как гробница Тутанхамона.

    Когда в 1952 году правительство национализировало собрание, чиновники изъяли кодексы, упакованные в опечатанном портфеле, Мисс Даттари не заплатили ничего – хотя назначенная ей цена была около ста тысяч фунтов. Обжаловав это решение, она добилась только отсрочки начала исследований на три года из-за наложения судебного запрета.
    Но египетское правительство не сумело конфисковать ту часть Кодекса I, которая находилась у Альберта Эйда. В 1949 году Эйд, опасаясь вмешательства правительства, улетел из Каира в Америку. Включив рукопись в большое собрание предметов, он сумел контрабандой вывезти ее из Египта.
    Покупателям он предложил ее за двадцать две тысячи долларов, но, поскольку по меньшей мере один предполагаемый покупатель отказался, опасаясь, что египетское правительство будет возмущено сделкой, Эйд ни с чем вернулся в Бельгию и поместил рукопись в защищенную паролем банковскую ячейку.
    Египетское правительство обвинило Эйда в контрабанде древностей, но ко времени предъявления этого обвинения антиквар уже умер. Суд наложил на его имущество штраф в размере шести тысяч фунтов. Тем временем вдова Эйда тайно вела переговоры о продаже кодекса, возможно, даже с разными покупателями.

    Профессор Гиллес Квиспелл, убедивший Фонд Юнга в Цюрихе приобрести его, утверждает, что не знал о незаконности вывоза и продажи кодекса. Он рассказывает драматическую историю своего приобретения: 10 мая 1952 года профессор из Утрехта поехал на поезде в Брюссель. Однако по рассеянности он вышел из поезда в Тильборге, думая, что находится в Роозендаале, и поэтому пропустил пересадку. Двумя часами позже, добравшись, наконец, до назначенного места встречи, кафе в Брюсселе, он увидел посредника из Сант-Идесбальда на бельгийском побережье, все еще ждущего его у окна и приветливо машущего рукой. Профессор вручил ему чек на тридцать пять тысяч швейцарских франков. Взамен этот человек отдал профессору около пятидесяти листов папируса. Как удалось провезти их через границу без осложнений? Спрятать подобный багаж не так просто. Следует оставаться спокойным и, когда таможенник спрашивает: «Что вы везете в багаже?» – говорить правду: «Старую рукопись». И таможенник, небрежно махнув рукой, позволяет пройти. Так был куплен Кодекс Юнга.

    В 1952 году обладание рукописями распределилось так: двенадцать с половиной кодексов в Коптском Музее в Каире и большая часть тринадцатого в банковской ячейке в Цюрихе.

    В последующие двенадцать лет эти тексты стали объектом напряженного соперничества среди исследователей, стремившихся получить к ним доступ. Доктор Пахор Лабиб, ставший директором Коптского Музея в 1952 году, решил строго контролировать право на публикацию.
    Публикация первого издания любого из этих необычных оригинальных текстов – не говоря уже обо всем собрании – прославила бы исследователя. Те немногие, кого др. Лабиб допустил до рукописей, оградили свои интересы, не позволяя кому-либо еще хотя бы взглянуть на них. В 1961 году Генеральный Директор ЮНЕСКО, узнавший об открытии от французских ученых, настоял на публикации всей находки и предложил создать международный комитет для решения этой задачи.
    Скандинавский археолог Торни Сэве-Седерберг обратился в ЮНЕСКО от имени многих ученых, убеждая ЮНЕСКО вмешаться и подготовить полное издание фотографий всех рукописей, чтобы сделать открытие доступным для множества исследователей по всему миру, которые были лишены возможности увидеть его.

    Наконец, десятью годами позже, в 1972 году, появился первый том фотографического издания. Остальные девять томов были опубликованы между 1972 и 1977 годами, сделав все тринадцать кодексов достоянием общественности.

    Поскольку осуществление такого значительного технического проекта в Египте столкнулось с множеством препятствий, профессор Джеймс Робинсон, директор Института Античности и Христианства, единственный американский участник комитета ЮНЕСКО, создал международную команду для копирования и перевода большей части материала.
    Робинсон и его команда частным образом распространили этот материал среди ученых по всему миру, привлекая множество людей к исследованию, и тем самым разрушили монопольный контроль над открытием.

    Впервые я узнала об открытии в Наг-Хаммади в 1965 году, поступив в аспирантуру Гарвардского Университета для изучения истории христианства. Я была очарована этой находкой и восхищена, когда в 1968 году профессор Джордж Мак-Рэй получил от команды Робинсона отпечатанные на мимеографе копии транскрипций.

    Поскольку официальной публикации еще не было, каждая страница была помечена предупреждением: Этот материал предназначен для частного изучения только уполномоченными лицами.

    Ни текст, ни его перевод не могут быть воспроизведены или опубликованы ни в какой форме, целиком или частично. Мак-Рэй и его коллега профессор Гельмут Кёстер побуждали своих студентов изучать коптский язык, чтобы приступить к исследованию этой необычайной находки. Убежденная, что это открытие перевернет традиционное понимание истоков христианства, я написала диссертацию для Гарварда и Оксфорда о противостоянии между гностическим и ортодоксальным христианством.

    Получив в Гарварде в 1970 году степень доктора философии и заняв место преподавателя в Колледже Барнарда, Колумбийский Университет, я почти исключительно посвятила себя раннему христианскому гностицизму. В 1975 году, опубликовав две специальные книги, посвященные этим исследованиям, я получила гранты от Американского Совета Научных Обществ и Американского Философского Общества и смогла изучить рукописи в Каирском Музее и участвовать в Первой Международной Конференции по коптским исследованиям в Каире.
    Там, вместе с другими учеными, я была допущена в Коптский Музей и поразилась, увидев, что вся библиотека хранится в одной маленькой комнате. Каждый день, пока в библиотеке играли дети и уборщицы мыли вокруг меня пол, я трудилась за столом, расшифровывая папирусы. Зная только черно-белые фотографии, я обнаружила, что оригиналы удивительно красивы – закрытые в плексиглас, написанные черными чернилами на золотисто-коричневых листах. На Первой Международной Конференции, состоявшейся в Каире, когда я находилась там, я прочла доклад об одной из рукописей (Беседе Спасителя)37 и даже встретилась с одним из посредников из аль-Касра, принимавшим участие в незаконной продаже рукописей в Каире. Вступив в команду ученых, я приняла участие в подготовке первого полного издания на английском языке, опубликованного в США в 1977 году издательством Гарпер & Роу.

    Только с этой публикацией и с завершением фотографического издания, последовавшим к 1980 году, мы, наконец, преодолели препятствия, вызванные тем, что профессор Жерар Жаритт из Лувена назвал «личным соперничеством и… претензиями монополизировать документы, принадлежащие только науке, то есть всем».

    КО ВРЕМЕНИ, КОГДА Я НАЧАЛА ИЗУЧАТЬ эту находку, гностицизм уже был предметом многочисленных исследований.
    Первыми изучать гностиков начали их ортодоксальные современники. Пытаясь доказать, что гностицизм по своей сущности был нехристианским явлением, они прослеживали его истоки до греческой философии, астрологии, мистериальных религий, магии и даже индийских источников.

    Зачастую они подчеркивали – и карикатурно искажали – причудливые элементы, проявляющиеся в некоторых формах гностической мифологии. Тертуллиан высмеивал гностиков за создание тщательно разработанных космологий с многочисленными небесами, подобными многоэтажным домам: «с комнатами, нагроможденными на комнаты, и предназначающими для каждого из богов столько лестниц, сколько ересей: вселенная превратилась в доходный дом!»
    В конце девятнадцатого столетия были открыты некоторые уже упоминавшиеся оригинальные гностические источники, и это вдохновило ученых на новые исследования. Великий германский историк Адольф фон Гарнак, основываясь в первую очередь на работах отцов церкви, рассматривал гностицизм как христианскую ересь.

    В 1894 году он написал, что гностики, интерпретируя христианское учение в понятиях греческой философии, стали «первыми христианскими богословами».
    Но он утверждал, что они исказили христианскую весть и распространяли ложные смешанные формы христианского учения – то, что он назвал «острой эллинизацией христианства».
    Британский ученый Артур Дерби Нок согласился с ним: гностицизм, по его мнению, был неким «одичавшим платонизмом».
    Другие историки религии возражали. Они утверждали, что первоначально гностицизм был не христианской ересью, а независимым религиозным движением. В начале двадцатого века исследователь Нового Завета Вильгельм Буссе, проследивший историю гностицизма до древневавилонских и персидских источников, заявил, что гностицизм это прежде всего дохристианское движение, коренящееся в себе самом. Следует понимать его в его собственных понятиях, а не как ветвь или вторичное порождение христианской религии. С этим согласился филолог Рихард Рейценштейн, но он пошел дальше, доказывая, что гностицизм произошел от древнеиранской религии и находился под влиянием зороастрийской традиции.
    Другие, включая профессора М. Фридляндера, подчеркивали,
    что гностицизм зародился в иудаизме: еретики, на которых рабби нападали в первом и втором веках, утверждал Фридляндер, были иудейскими гностиками.

    В 1934 году – более чем за десять лет до открытия Наг-Хаммади – появились две новые важные книги. Профессор Ганс Ионас, оставив исторические источники гностицизма, поставил вопрос, откуда он произошел экзистенциально.

    Ионас предположил, что гностицизм возник из определенного «отношения к существованию». Он указал, что политическая апатия и культурный застой Восточной империи в первые два столетия нашей эры совпали с проникновением восточной религии в эллинистическую культуру.

    Согласно анализу Ионаса, многие люди того времени чувствовали себя глубоко отчужденными от мира, в котором они жили, и ожидали чудесного спасения как избавления от тягот политического и социального существования. Воспользовавшись немногими доступными ему источниками с глубочайшей проницательностью, Ионас реконструировал гностическое мировоззрение – философию пессимизма по отношению к миру, соединенную с попыткой само-трансцендентализации.
    Предназначенная для неспециалистов версия его книги переведена на английский язык и по сей день остается классическим введением.
    В послесловии, добавленном ко второму изданию книги, Ионас проводит параллель между гностицизмом и экзистенциализмом двадцатого столетия, признавая, что обязан философам экзистенциалистам, в особенности Хайдеггеру, своей интерпретацией «гностической религии».
    Другой исследователь, Вальтер Бауэр, в том же 1934 году опубликовал совсем иной взгляд на гностицизм. Бауэр признал, что раннее христианское движение было намного более многообразным, чем предпочитают сообщать ортодоксальные источники. Так, писал Бауэр, возможно, – я повторяю, возможно, – некоторые проявления христианской жизни, которые церковные авторы отвергают как «ереси», первоначально не были таковыми, но, по крайней мере, в некоторых местах, были единственными формами новой религии, то есть для этих областей они были просто «христианством».
    Также существует вероятность, что их последователи ... с ненавистью и презрением смотрели на ортодоксов, которые были для них ложными верующими. Критики Бауэра, особенно британские ученые Тернер и Робертс, указали, что он упрощает ситуацию и не обращает внимания на свидетельства, не соответствующие его теории. Несомненно, предположение Бауэра, что в некоторых христианских группах те, кого позднее объявили «еретиками», составляли большинство, противоречит даже собственным заявлениям гностиков: они обычно характеризовали себя как «немногие» по отношению ко «многим». Но Бауэр, подобно Ионасу, открыл новый путь для понимания гностицизма.
    Находка в Наг-Хаммади открыла, как и предвидел Доресс, новую эпоху в исследованиях. Первой и самой важной задачей было сохранить и опубликовать сами тексты. Международная команда ученых, включавшая профессоров А. Гиломона и А.-Ш. Пюэша из Франции, Г. Квиспелла из Нидерландов, В. Тилля из Германии и И. Абд альМасиха из Египта, совместно опубликовала в 1959 году Евангелие от Фомы.
    Многие участники этой команды работали совместно с профессорами М. Малининым из Франции, Р. Кассером из Германии, Дж. Занди из Нидерландов и Р. Вильсоном из Шотландии над изданием текстов Кодекса I. Профессор Джеймс М. Робинсон, секретарь Международного Комитета по Кодексам Наг-Хаммади, собрал команду ученых из Европы, США и Канады для подготовки факсимильного издания фотографий и полного научного издания всей находки на коптском и английском языках. Робинсон послал копии рукописей и переводов коллегам в Берлин.

    Что может это богатство нового материала рассказать нам о гностицизме? Изобилие текстов – и их разнообразие – затрудняют обобщения, а прийти к консенсусу еще труднее. Признавая это, ныне большинство ученых согласны, что то, что мы называем «гностицизмом», было широким движением, вытекавшим из различных традиций.

    Некоторые тексты описывают многочисленные небеса, с магическими паролями для каждого, и этого уже ожидали ученые, знакомые с трудами критиковавших гностицизм отцов церкви, но многие другие, к их удивлению, не содержат ничего подобного. Большая часть открытой в Наг-Хаммади литературы, несомненно христианская, однако некоторые тексты не показывают христианского влияния. Некоторые позаимствованы непосредственно из языческих источников (и могут вовсе не быть «гностическими»), другие широко используют иудейские предания.

    По этой причине германский исследователь К. Кольпе поставил под сомнение исторический поиск «истоков гностицизма». Этот метод, настаивает Кольпе, ведет к бесконечному поиску постоянно удаляющихся «истоков» и ничего не добавляет к нашему пониманию того, чем же гностицизм был в действительности. Недавно несколько ученых начали поиск импульса для развития гностицизма не в понятиях его культурного происхождения, но в особых событиях или опыте. Профессор Р. М. Грант предположил, что гностицизм возник как реакция на разрушение традиционных религиозных представлений – иудейских и христианских – после разрушения Иерусалима
    римлянами в 70 году.
    Квиспелл предложил искать исток гностицизма в потенциально универсальном «опыте я», спроецированном в религиозную мифологию.
    Ионас предлагал типологическую схему, описывающую гностицизм как особый род философского мировоззрения. Британский ученый Э. Р. Доддс охарактеризовал гностицизм как движение, писания которого вытекали из мистического опыта. Гершом Шолем, выдающийся профессор иудейской мистики в Еврейском Университете в Иерусалиме, согласился с Доддсом, что гностицизм включает в себя мистическую спекуляцию и практику.

    Прослеживая современные развитию гностицизма эзотерические течения в раввинистических кругах, Шолем называет их формами «иудейского гностицизма».
    Сегодня те, кто исследует тексты Наг-Хаммади, озабочены не столько созданием всеобъемлющих теорий, сколько детальным анализом извлеченных из земли источников.
    Есть несколько различных видов исследования, каждый из которых рассматривает особые группы текстов, соответствующие поставленной задаче. Один из видов исследования, рассматривающий взаимоотношения гностицизма с эллинистической философией, в первую очередь обращает внимание на те тексты Наг-Хаммади, которые могут иллюстрировать эти взаимоотношения.
    Помимо Ганса Ионаса большой вклад в этот аспект исследования внесли британские ученые А. Д. Нок и А. Х. Армстронг, и такие американские исследователи, как профессора Бентли Лейтон из Йельского Университета и Гарольд Аттридж из Южного Методистского Университета. С другой стороны, профессор Мортон Смит из Колумбийского Университета, работы которого связаны с историей магии, исследует источники, свидетельствующие о магических практиках. Другое направление исследований рассматривает гностические тексты из библиотеки с формально-критической точки зрения. Начало этой работе положили Дж. М. Робинсон и Г. Кёстер в своей книге TrajectoriesThroughEarlyChristianity.
    Другие исследуют богатый символизм гностических текстов. Например, французский ученый М. Тардье проанализировал гностические мифы; профессор Шотрофф рассмотрел гностические
    рассказы о силах зла.
    Многие их американские коллеги внесли свой вклад в литературный анализ гностических источников. Профессор Ф. Перкинс исследовала их жанры и образность; профессор Джордж Мак-Рэй многое сделал для понимания гностических метафор, мифа и литературных форм; вместе с другими, включая Квиспелла и профессора Б.А. Пирсона, он продемонстрировал, как отдельные гностические мифы заимствуют традиционный для иудаизма материал. Третье направление исследования (которое зачастую тесно связано со вторым) рассматривает взаимоотношения гностицизма с его религиозным окружением.

    Тогда как Шолем, Мак-Рэй, Квиспелл, Пирсон (я называю только некоторых) продемонстрировали, что некоторые гностические источники широко ссылаются на иудейские предания, другие авторы поставили вопрос: что гностические тексты говорят нам об истоках христианства? Помимо перечисленных выше в поиске ответа на этот вопрос приняло участие множество ученых, включая профессоров Р. М. Гранта и Э. Ямаучи в США, Р. Вильсона в Шотландии, Г. К. Стида и Х. Чедвика в Англии, В. К. ван Унника в Нидерландах, А.-Ш. Пюэша и др. С. Петремен во Франции, А. Орбе в Испании, С. Араи в Японии, Ж. Менара и Ф. Виссе в Канаде, и в Германии, помимо участников BerlinerArbeitskreis, A. Бёлига и др. К. Кошорке. Поскольку мои собственные исследования также попадают в эту категорию, то есть гностицизм и раннее христианство, я выбрала в первую очередь христианские гностические источники в качестве основы для настоящей книги. Почти не рассматривая вопрос о происхождении гностицизма, я стремлюсь показать, как гностические формы христианства взаимодействовали с ортодоксией – и что это может рассказать нам об истоках самого христианства. Учитывая огромное количество исследований, этот очерк с необходимостью краток и неполон. Тем, кто пожелает более детально ознакомиться с проблематикой, неоценимую помощь окажет NagHammadiBibliography, публикуемая профессором Д. М. Шолером.73 Появляясь в регулярных приложениях к журналу NovumTestamentum, библиография Шолера насчитывает уже около четырех тысяч книг, изданий, статей и обзоров, опубликованных за последние тридцать лет исследования текстов Наг-Хаммади. Но даже открытые в Наг-Хаммади пятьдесят два произведения дают нам лишь слабый отблеск многогранности раннего христианского движения.
    Лишь теперь мы начинаем видеть, что то, что мы называем христианством, – и отождествляем с христианской
    традицией – в действительности представляет собой лишь небольшую выборку специфических источников, найденных среди десятков других.

    Кто сделал эту выборку и с какой целью? Почему другие произведения были отвергнуты и запрещены как «ересь»? Что сделало их настолько опасными? Ныне у нас впервые появилась возможность понять раннехристианскую ересь; впервые еретики могут говорить своими голосами. Несомненно, христиане-гностики высказывали идеи, вызывавшие ненависть у ортодоксов.

    Например, некоторые из гностических текстов задаются вопросом, действительно ли все страдание, труд и смерть происходят от человеческого греха, который, согласно версии ортодоксов, исказил первоначально совершенное творение. Другие говорят о женственном элементе в божестве, прославляя Бога как Отца и Мать. Иные предполагают, что воскресение Христа следует понимать символически, а не буквально. Некоторые радикальные тексты даже осуждают самих ортодоксов как еретиков, которые, «не зная таинства… хвалятся, что таинство истины принадлежит им одним».

    Подобные гностические идеи очаровали психоаналитика К. Г. Юнга: он считал, что они выражают «иную сторону сознания» – спонтанные, неосознанные мысли, которые любая ортодоксия требует подавлять.

    Но ортодоксия, как ее определяет апостольский символ веры, содержит идеи, которые сегодня многим из нас могут показаться еще более странными. Например, символ веры требует от христиан исповедовать, что Бог совершенно благ и, тем не менее, создал полный боли, несправедливости и смерти мир; что Иисус из Назарета был рожден от девственной матери и что, казненный по приказу римского прокуратора Понтия Пилата, Он поднялся из могилы «в третий день».

    Почему христианские церкви не только единодушно приняли эти удивительные представления, но и установили их как единственную правильную форму христианского учения? Историки традиционно говорили нам, что ортодоксия противостояла гностическим представлениям по религиозным и философским причинам. Конечно, но исследование вновь открытых гностических источников предполагает и другое измерение противостояния. Оно предполагает, что эти религиозные споры – вопросы о природе Бога или о Христе – одновременно обладали общественным и политическим значением, ставшим решающим для становления христианства как институциональной религии. Проще говоря, идеи, противоречившие этому становлению, были объявлены «ересью», а идеи, однозначно способствовавшие ему, стали «ортодоксией».

    Теперь, исследуя тексты из Наг-Хаммади наряду с источниками, прекрасно известными из тысячелетней ортодоксальной традиции, мы можем увидеть, как в становлении христианства религия переплеталась с политикой. Мы можем увидеть, например, политическое значение такого ортодоксального учения как телесное воскресение – и почему гностические представления о воскресении обладали противоположным значением. В ходе этого нам может открыться новая точка зрения на истоки христианства.

    продолжение следует.....
  2. Онлайн
    Лакшми

    Лакшми Дятел

    Iisus-Hristos-pobeditel.jpg

    СПОР О ВОСКРЕСЕНИИ ХРИСТА: историческое событие или символ?



    «ИИСУС ХРИСТОС ВОССТАЛ ИЗ МОГИЛЫ», - с этого заявления началась христианская церковь.

    Это фундаментальный элемент христианской веры; конечно, самый радикальный.
    Другие религии отмечают циклы рождения и смерти: христианство утверждает, что в один уникальный исторический момент цикл пошел вспять и мертвый человек вернулся к жизни!

    Для последователей Иисуса это стало поворотным пунктом мировой истории, знаком ее приближающегося конца. Отныне ортодоксы исповедовали в символе веры, что Иисус из Назарета, «распятый и погребенный», воскрес «в третий день».
    Сегодня многие повторяют этот символ, не думая о том, что произносят, и не веря в это. Недавно несколько служителей, богословов и ученых поставили под сомнение буквальное понимание воскресения.
    Рассказывая об этой доктрине, они указывают, что психологически она обращается к нашим глубочайшим страхам и надеждам; чтобы объяснить ее, они предлагают символические истолкования.

    Но значительная часть ранней традиции буквально утверждает, что человек – Иисус – возвратился к жизни. Христианские рассказы делает необычными не заявление, что друзья «видели» Иисуса после смерти – истории с привидениями, галлюцинации и видения в те времена были общим местом – но то, что они видели действительно человека.
    Согласно Луке, сначала сами ученики в изумлении и ужасе при появлении среди них Иисуса решили, что видят призрак. Но Иисус сказал им: «Посмотрите на руки Мои и на ноги Мои; это Я Сам; осяжите Меня и рассмотрите; ибо дух плоти и костей не имеет, как видите у Меня». Поскольку они все еще не верили, он попросил какой-нибудь пищи; с изумлением они увидели, как он съел кусок печеной рыбы. Смысл ясен: ни один призрак не смог бы сделать этого. Если бы они сказали, что дух Иисуса живет, преодолев телесное тление, их современники согласились бы, что в этих рассказах есть смысл.
    За пятьсот лет до этого ученики Сократа заявили, что душа их учителя бессмертна. Но то, что говорили христиане, было иным и, в привычных понятиях, совершенно невероятным. Окончательность смерти, всегда бывшая частью человеческого опыта, изменялась. Петр противопоставляет царя Давида, который умер и был погребен, и могила которого хорошо известна, Иисусу, который после насильственной смерти восстал из могилы, «потому что ей невозможно было удержать Его» – то есть смерти.

    Лука говорит, что Петр отверг метафорическое истолкование события, о котором свидетельствовал: «[Мы] с Ним ели и пили, по воскресении Его из мертвых».
    Блестяще одаренный писатель Тертуллиан (ок. 190 года), обращаясь к большинству, определяет ортодоксальную позицию: как Христос телесно восстал из могилы, так каждый верующий должен ожидать воскресения плоти.
    Он не оставляет места для сомнений. Он повторяет, что говорит не о бессмертии души: «Что до спасения души, то, я полагаю, нет нужды останавливаться на нем особо. Ибо почти никто из еретиков не отрицает его,– как бы им того ни хотелось». Воскресает «плоть, пропитанная кровью, утвержденная костями, пронизанная нервами, оплетенная жилами, которая способна была родиться и умереть… Плоть без сомнения человеческая».

    Тертуллиан ожидает, что идея Христовых страстей, смерти и воскресения шокирует его читателей; он настаивает, что «это совершенно достоверно, ибо абсурдно!»
    Но некоторые христиане – которых он называет еретиками – не согласились. Не отрицая воскресения, они отвергли его буквальное истолкование; некоторые находили его «чрезвычайно отталкивающим, отвратительным и невозможным».
    Христиане-гностики объясняют воскресение по-разному. Некоторые говорят, что человек, переживающий опыт воскресения, не видит Христа, физически вернувшегося к жизни, скорее, он встречается с Христом на духовном уровне. Это может происходить в снах, в экстатическом трансе, в видениях или в моменты духовного просветления.
    Но ортодоксы осуждают все подобные объяснения; Тертуллиан объявляет, что всякий, отрицающий воскресение плоти, – еретик, а не христианин.

    Почему ортодоксальная традиция приняла буквальное понимание воскресения? Вопрос становится еще более трудным, если мы посмотрим, что говорит об этом Новый Завет. Некоторые рассказы, подобно уже упоминавшейся истории Луки, сообщают, как Иисус является своим ученикам в образе, знакомом им по его земной жизни; он ест с ними и предлагает им прикоснуться к себе, чтобы доказать, что он « не призрак».

    Иоанн рассказывает похожую историю: Фома заявляет, что не поверит в воскресение Иисуса, пока сам не увидит и не прикоснется к нему. Явившись, Иисус говорит Фоме: «подай перст твой сюда и посмотри руки Мои; подай руку твою и вложи в ребра Мои; и не будь неверующим, но верующим».
    Но другие истории, прямо противоположные этим, предполагают другое понимание воскресения.

    khristos_voskres.jpg

    И Лука, и Марк рассказывают, что Иисус являлся «в ином образе» – не в своем былом земном образе – двум ученикам, когда они шли по дороге в Эммаус. Лука говорит, что ученики, глубоко опечаленные смертью Иисуса, беседовали со странником, очевидно, несколько часов. Они пригласили его поужинать, и только когда он, сев рядом с ними, благословил хлеб, они узнали Иисуса. В этот момент «Он стал невидим для них».

    Также и Иоанн непосредственно перед историей о «неверующем Фоме» помещает рассказ совсем иного рода: Мария Магдалина, оплакивая Иисуса возле его могилы, видит человека, которого она сначала приняла за садовника. Когда он произносит ее имя, она узнает Иисуса, – но он запрещает ей прикасаться к себе.
    (Иоанн 20:27. Марк 16:12; Лука 24:13-32. Лука 24:31. Иоанн 20:11-17).

    Итак, если некоторые новозаветные истории утверждают буквальное понимание воскресения, то другие предоставляют почву для иных истолкований. Можно предположить, что в моменты величайшего эмоционального напряжения люди ощущали присутствие Христа. Опыт Павла может быть понят в этом ключе. Когда он шел по дороге в Дамаск, полный решимости арестовать христиан, «внезапно осиял его свет с неба. Он упал на землю» и услышал голос Иисуса, упрекающий его за задуманное гонение.

    Одна версия этой истории сообщает: «Люди же, шедшие с ним, стояли в оцепенении, слыша голос, а никого не видя»; другая говорит противоположное (как пересказывает Лука, Павел сказал, что «бывшие же со мною свет видели, и пришли в страх; но голоса говорившего мне не слыхали»).
    Позднее сам Павел, конечно, защищал учение о воскресении как фундаментальное для христианской веры. Но, хотя его рассуждения часто считают аргументом в пользу телесного воскресения, заключает он словами: «скажу вам, братия, что плоть и кровь не могут наследовать Царствия Божия, и тление [то есть смертное тело] не наследует нетления».Павел описывает воскресение как «таинство», преображение от физического существования к духовному бытию.

    Если новозаветные рассказы допускают различные истолкования, почему ортодоксы во втором столетии настаивали на буквальном понимании воскресения и отбрасывали все иные понимания как еретические? Полагаю, мы не сможем адекватно ответить на этот вопрос, пока рассматриваем учение только с точки зрения его религиозного содержания. Но обратившись к его практическому значению для христианского движения, мы увидим, что доктрина воскресения плоти парадоксальным образом обладала важнейшей политической функцией: она узаконивала авторитет определенных людей, претендовавших – как преемники апостола Петра – на исключительное лидерство над всеми церквями. Начиная со второго столетия эта доктрина придавала законную силу апостольской преемственности епископов, поныне являющейся основанием власти пап.

    Христиане-гностики, объяснявшие воскресение иначе, не претендовали на власть: заявив о своем первенстве, они были отвергнуты как еретики. Добиться политического и религиозного авторитета было не просто. Мы уже отмечали, что в ранние годы христианского движения процветали различные формы христианства. Сотни странствующих проповедников заявляли, что учат «истинному учению Христа», и разоблачали друг друга как обманщиков.
    В церквях, рассеянных от Малой Азии и Греции до Иерусалима и Рима, христиане разделялись в спорах о лидерстве. Все заявляли, что представляют «подлинную традицию». Как могли христиане разрешить эти недоумения? Единственным авторитетом, который все они признавали, был сам Иисус. Даже во время его жизни, в маленькой группе, путешествовавшей с ним по Палестине, никто не ставил под сомнение авторитет Иисуса и никто не пытался с ним сравняться. Будучи независимым и решительным лидером, Иисус порицал подобные попытки среди своих последователей.
    Марк рассказывает, что, когда (Деяния 9:3-4.I Коринфянам 15:50.) Иаков и Иоанн подошли к нему, чтобы попросить для себя особого места, он резко высказался против их честолюбия: Вы знаете, что почитающиеся князьями народов господствуют над ними, и вельможи их властвуют ими. Но между вами да не будет так: а кто хочет быть большим между вами, да будем вам слугою; и кто хочет быть первым между вами, да будет всем рабом.

    После казни Иисуса его потрясенные горем и опасающиеся за свою жизнь последователи рассеялись. Большинство признало, что их враги были правы, – движение погибло вместе со своим основателем. Но вскоре их потрясли удивительные новости. Лука рассказывает, как они услышали, что «Господь истинно воскрес и явился Симону [Петру]!» Что он сказал Петру? Рассказ Луки внушил последующим поколениям христиан, что он назвал Петра Своим преемником, передав лидерство ему. Матфей говорит, что еще при своей жизни Иисус решил, что Петр, «камень», должен стать основанием будущей церкви.
    Только Иоанн говорит, что сказал воскресший Иисус: он сказал Петру, что тот должен занять Его место как «пастырь стада».
    Оставаясь на исторической почве, мы не сможем ни подтвердить, ни опровергнуть этого рассказа. У нас есть только вторичные свидетельства верующих, которые принимают его, и скептиков, которые отвергают его. Но нам известен исторический факт, что несколько учеников – и среди них Петр – заявили, что воскресение было.

    И, что еще важнее, нам известен результат: вскоре после смерти Иисуса Петр принял руководство группой на себя. Согласно Иоанну, он получил свой авторитет из единственного источника, который группа признавала, – от самого Иисуса.
    Что связывало собравшуюся вокруг Иисуса группу с всемирной организацией, развившейся за сто семьдесят лет после его смерти в трехчастную иерархию из епископов, священников и дьяконов? Христиане последующих поколений утверждали, что это была весть о возвращении Иисуса к жизни! Германский ученый Ганс фон Кампенхаузен говорит, что Петр стал первым лидером христианской общины, поскольку «Петр был первым, кому Иисус явился после воскресения».

    Alexander_Ivanov_The_Appearance_of_Christ_to_1404.jpg

    Можно оспорить заявление Кампенхаузена на основании свидетельства Нового Завета: Евангелия от Марка и Иоанна называют первым свидетелем воскресения Марию Магдалину, а не Петра.
    Но возводящие свое происхождение к Петру ортодоксальные церкви развили предание – поддерживаемое по сей день среди католиков и некоторых протестантских церквей – что именно Петр был «первым свидетелем воскресения» и, следовательно, законным лидером церкви.

    Уже во втором столетии христиане осознавали возможные политические последствия того, кто «первым увидел воскресшего Господа»: в Иерусалиме, где брат Иисуса, Иаков, успешно соперничал с авторитетом Петра, предание утверждало, что именно Иаков, а не Петр (и уж конечно, не Мария Магдалина), был «первым свидетелем воскресения». (Марк 10:42-44. Лука 24:34. Матфей 16:13-19. Иоанн 21:15-19).

    Новый Завет свидетельствует, что помимо Петра Иисус являлся и многим другим – Павел говорит, что однажды он явился пятистам людям одновременно. Но, начиная со второго века, ортодоксальные церкви развили представление, что только некоторые явления после воскресения наделили авторитетом тех, кто их видел.

    Это были явления Иисуса Петру и «одиннадцати» (ученики минус Иуда Искариот, который предал Иисуса и покончил с собой).
    14959662751_b49a2211eb_b.jpg

    Ортодоксы отметили рассказ Матфея, как воскресший Иисус объявил «одиннадцати», что теперь его власть достигла космических масштабов: «дана Мне всякая власть на небе и на земле». Затем он передал эту власть «одиннадцати ученикам».
    Лука также замечает, что, хотя многие другие знали Иисуса и даже были свидетелями его воскресения, только «одиннадцать» заняли положение официальных свидетелей – и, следовательно, стали официальными лидерами всей общины.
    Лука рассказывает, что Петр, действуя как признанный лидер, предложил, чтобы двенадцатый человек «принял служение», которое оставил Иуда Искариот, и этим восстановил число «двенадцати».
    Но, чтобы наделить его авторитетом, Петр объявил, что один из тех, которые находились с нами во все время, когда пребывал и обращался с нами Господь Иисус, начиная от крещения Иоаннова до того дня, в который Он вознесся от нас, был вместе с нами свидетелем воскресения Его.
    Матфей, отвечавший этим требованиям, был избран и «сопричислен к одиннадцати апостолам».
    После сорока дней, завершив передачу власти, воскресший Господь внезапно лишил их своего телесного присутствия, и они с изумлением наблюдали, как он возносится на небеса.
    Лука, рассказывающий эту историю, считает ее важнейшим событием. Отныне, пока мир существует, никто и никогда не сможет ощутить присутствия Христа так, как двенадцать учеников при его жизни – и в течение сорока дней после смерти.
    После этого, рассказывает Лука, другие получали лишь менее прямые формы общения со Христом. Лука допускает, что Стефан имел видение Иисуса «стоящего одесную Бога», что Павел впервые столкнулся с Иисусом в драматическом видении, а позднее в трансе (Лука утверждает, что передает его слова: «Когда же я возвратился в Иерусалим и молился в храме, пришел я в исступление, и увидел Его, и Он сказал мне»).
    Конечно, рассказ Луки подразумевает, что эти случаи не могут сравниться с событиями, засвидетельствованными Двенадцатью. Прежде всего, это произошло с людьми, не вошедшими в число Двенадцати. Во-вторых, они произошли после телесного вознесения Иисуса на небеса. В-третьих, хотя видения, сны и экстатические состояния несут в себе следы духовного присутствия Христа, опыт Двенадцати полностью отличен.
    Только они, знавшие Иисуса во время его жизни, могут свидетельствовать о тех уникальных событиях, которые известны им из первых рук – и о воскресении из мертвых и полном, физическом присутствии с ними.

    Что бы мы ни думали об историчности ортодоксальной версии, можно восхищаться ее изобретательностью, поскольку эта теория – что весь авторитет вытекает из опыта нескольких апостолов, видевших воскресшего Христа, опыта, ныне закрытого навсегда, – имеет огромное значение для политической структуры общины.
    Во-первых, как отметил германский ученый Ганс Холл, она ограничивает круг лидеров маленькой группой лиц, обладающих неоспоримым авторитетом.
    Во-вторых, она предполагает, что только апостолы вправе назначать будущих лидеров как своих преемников. Во втором столетии христиане воспользовались рассказом Луки, чтобы установить особую, ограниченную цепь руководства для будущих поколений христиан. Любой потенциальный лидер общины должен был получить, или заявить, что получил, свою власть от апостолов. Конечно, с ортодоксальной точки зрения, никто никогда не мог претендовать на равный с ними авторитет – и тем более, поставить его под сомнение. То, что испытали и засвидетельствовали апостолы, не способны испытать их преемники; они должны лишь верить, хранить и передавать грядущим поколениям апостольское свидетельство.

    Эта теория оказалась необычайно успешной: уже почти две тысячи лет ортодоксы придерживаются взгляда, что только апостолы обладают определенным религиозным авторитетом, и что их законными наследниками являются только священники и епископы, возводящие свое рукоположение к апостольской преемственности.
    Даже сегодня папа возводит свое назначение – и первенство, на которое он претендует, – к самому Петру, «первому из апостолов», поскольку он был «первым свидетелем воскресения».

    Но христиане-гностики отвергли теорию Луки. Некоторые гностики называли буквальное понимание воскресения «верой глупцов».
    Воскресение, утверждали они, не было уникальным событием прошлого: напротив, оно символизировало, как присутствие Христа может быть пережито в настоящем. Они имели в виду не физическое зрение, а духовное видение. Они указывали, что многие свидетели событий жизни Иисуса оставались слепы к их смыслу. Сами ученики зачастую не понимали, что говорил Иисус: те, кто объявил, что их умерший учитель физически вернулся к жизни, приняли духовную истину за действительное событие.
    Но истинный ученик может никогда не видеть земного Иисуса, родившись не вовремя, как Павел говорит о себе.

    Но эта физическая невозможность может стать духовным преимуществом: люди подобные Павлу впервые встречаются со Христом на уровне внутреннего опыта. Как можно пережить присутствие Христа? Автор Евангелия от Марии, одного из немногих гностических текстов, открытых до Наг-Хаммади, описывает явления после воскресения как видения, полученные в снах или в экстатическом трансе.
    Это гностическое Евангелие напоминает о записанном Марком и Иоанном предании, что Мария Магдалина была первой, кто увидел воскресшего Христа.
    Иоанн говорит, что Мария увидела Иисуса утром его воскресения, а остальным ученикам он явился только позже, вечером того же дня. Согласно Евангелию от Марии, Мария Магдалина, видя Господа в видении, спрашивает его: «видящий видение видит его душой или духом?» Он ответил, что видящий воспринимает умом.

    Открытое в Наг-Хаммади Откровение Петра рассказывает, как Петр в глубоком трансе видел Христа, который объяснил ему: «Я разумный Дух, полный сияющего света».

    Гностические рассказы часто упоминают, что присутствие Христа было связано с сильными чувствами – ужасом, трепетом, горем и радостью. Но эти гностические писатели не отбрасывают видения как фантазии или галлюцинации. Они уважают – даже чтят – подобный опыт, посредством которого духовная интуиция раскрывает понимание природы реальности.

    Некий гностический наставник, чье Слово о Воскресении, письмо к Регину, его ученику, было найдено в Наг-Хаммади, говорит: «не думай о воскресении, что это призрак, фантазия! Это не призрак, но истина. Скорее уж должно сказать, что мир – призрак, более, чем воскресение».
    Подобно буддийскому наставнику, учитель Регина, оставаясь анонимным, продолжает разъяснять, что обычное человеческое существование это духовная смерть. Но воскресение это момент просветления: «это … явление Сущего … и перемена [метаболе – изменение, преображение] в новое».

    Осознающий это становится духовно живым. Это означает, объясняет он, что ты можешь быть «воскресшим из мертвых» прямо сейчас: «То, о чем ты стараешься научиться, – телесная оболочка, то есть ветхость; и ты остаешься тленным… Почему же ты не видишь себя самого воскресшим?»

    Третий текст из Наг-Хаммади, Евангелие от Филиппа, выражает этот же взгляд, высмеивая невежественных христиан, понимающих воскресение буквально: «Говорящие, что умрут сначала и воскреснут, заблуждаются». Напротив, они должны «обрести воскресение», пока они живы. Автор иронично говорит, что «необходимо воскреснуть в этой плоти, ибо все пребывает в ней».

    Возможность встретиться с воскресшим Христом в настоящем интересовала этих гностиков намного больше, чем события прошлого, приписанные «историческому Иисусу».

    Евангелие от Марии иллюстрирует контраст ортодоксальной и гностической точек зрения. Рассказ напоминает рассказ Марка: Воскреснув рано в первый день недели, Иисус явился сперва Марии Магдалине… Она пошла и возвестила бывшим с Ним, плачущим и рыдающим; но они, услышав, что Он жив и она видела Его, – не поверили.
    Евангелие от Марии начинается с того, что ученики оплакивают смерть Иисуса и боятся за свою собственную жизнь. Затем Мария Магдалина встает, чтобы ободрить их, напомнив о постоянном присутствии Христа с ними: «Не плачьте и не печальтесь и не будьте малодушны! Ведь вся милость пребудет с вами и защитит вас». Петр предлагает Марии: «Скажи нам слова Спасителя, которые ты помнишь», но, к удивлению Петра, Мария не рассказывает истории из прошлого; напротив, она объясняет, что только что видела Господа в видении и хочет рассказать, что он открыл ей.

    Сказав это, Мария умолкла, так как Спаситель говорил с ней до этого места. Андрей же ответил и сказал братьям: «Что вы скажете о том, что она рассказала? А я не верю, что Спаситель сказал это, ведь эти учения – иные мысли». Петр соглашается с Андреем, поднимая на смех саму мысль, что Мария действительно видела Господа в своем видении. Затем, продолжается история, Мария расплакалась и сказала Петру: «Брат мой Петр, неужели ты думаешь, что я придумала это сама, в сердце своем?! Или я лгу о Спасителе?»
    Левий ответил и сказал Петру: «Петр! От века ты гневаешься. Вижу тебя ныне мучающим женщину, как будто вы противники. Но если Спаситель сделал ее достойной, кто же ты, чтобы отвергнуть ее?»
    В конце Мария, отстоявшая свою позицию, присоединяется к остальным апостолам, и они идут проповедовать.

    Петр, очевидно отстаивающий ортодоксальные взгляды, смотрит в прошлое и с подозрением относится к тем, кто «видит Господа» в видениях; Мария, представляющая гностиков, говорит об опыте продолжающегося присутствия Христа.
    Эти гностики признавали, что их теория, как и теория ортодоксов, обладает политическим значением. Она предполагает, что каждый, кто «видит Господа» внутренним видением, может заявить, что его власть равна, или даже превосходит власть Двенадцати. Автор Евангелия от Марии мог отметить, что ни Марк, ни Иоанн не указывают, что воскресший Иисус физически явился Марии.
    Рассказ Марка, который добавляет, что позднее Иисус явился « в ином образе», позволяет предположить, что Иисус был развоплощен и принимал различные образы, чтобы стать видимым. Рассказ Иоанна упоминает, что Иисус запретил Марии прикасаться к себе – в противоположность историям, говорящим, что он предлагал ученикам прикоснуться к себе, чтобы доказать, что он «не призрак».

    Рассмотрим политический смысл Евангелия от Марии: Петр и Андрей, представляющие здесь лидеров ортодоксальной группы, обвиняют Марию – гностика – в том, что она ссылается на видение Господа, чтобы оправдать свои странные идеи, фантазии и ложь, которую она выдумала и приписывает божественному вдохновению.

    У Марии, с ортодоксальной точки зрения, нет прав на лидерство: она не одна из «двенадцати». Но как Мария противостоит Петру, так гностики следовали ее примеру и бросали вызов власти священников и епископов, заявлявших, что они преемники Петра.
    Нам известно, что именно так гностические наставники оспаривали ортодоксов. Тогда как ортодоксы опирались только на общее, экзотерическое учение, которое Христос и его апостолы предлагали «многим», христиане-гностики предлагали свое тайное учение, известное лишь немногим. Гностический наставник и поэт Валентин (ок. 140 г.) указывает, что даже во время своей жизни Иисус делился с учениками некими таинствами, которые хранил от внешних.
    Согласно новозаветному Евангелию от Марка, Иисус сказал ученикам: … «вам дано знать тайны Царствия Божия, а тем внешним все бывает в притчах; так что они своими глазами смотрят, и не видят; своими ушами слышат, и не разумеют, да не обратятся, и прощены будут им грехи».

    Матфей также рассказывает, что, обращаясь к народу, Иисус говорил только притчами; когда его ученики спросили о причине этого, он ответил: «вам дано знать тайны Царствия Небесного, а им не дано»

    Согласно гностикам, некоторые из учеников, следуя его наставлениям, сохранили тайное эзотерическое учение Иисуса: это учение они сообщали лишь с глазу на глаз, тем, кто доказал свой духовный возраст и был поэтому готов для «посвящения в гнозис» – то есть в тайное знание. Они утверждали, что и после распятия воскресший Христос продолжал являться некоторым ученикам, открывая им в видениях новые божественные таинства.
    Павел, иносказательно упоминая о себе в третьем лице, говорит, что «в теле ли – не знаю, вне ли тела – не знаю: Бог знает, восхищен был до третьего неба». Там, в экстатическом трансе, он слышал «неизреченные слова, которых человеку нельзя пересказать»
    Павел говорит, что благодаря своему духовному общению со Христом открыл «сокровенные таинства» и «тайную премудрость», которой делится только с теми христианами, кого считает «совершенными», но не с каждым.

    Многие современные ортодоксальные библеисты следуют за Рудольфом Бультманом, который утверждал, что сам Павел не имел в виду того, что сказано в этом отрывке.
    Они заявляют, что Павел не претендовал на обладание тайным преданием, поскольку это очевидно заставило бы Павла звучать слишком «гностически». Недавно профессор Робин Скроггс высказал противоположную точку зрения, указав, что Ириней, Против ересей Павел ясно говорит, что обладает тайной премудростью.

    В древности христиане-гностики пришли к такому же выводу. Гностический поэт Валентин, приехавший из Египта, чтобы учить в Риме (ок. 140 г.), заявлял, что получил тайное учение Павла от одного из его учеников, Феоды. Последователи Валентина говорят, что только их собственные Евангелия и откровения открывают эти тайные учения. Эти произведения рассказывают бесконечные истории о воскресшем Христе – духовном существе, которое представлял Иисус, – и который интересовал их намного больше, чем простой человек Иисус, темный рабби из Назарета.
    Поэтому гностические писания не следуют образцу новозаветных Евангелий. Вместо того, чтобы рассказывать историю Иисуса биографически, от рождения до смерти, гностические рассказы начинаются там, где другие заканчиваются – с историй о духовном Христе, являющемся своим ученикам.

    Апокриф Иоанна, например, начинается с рассказа Иоанна о том, как после распятия он шел в «великой скорби»: Тотчас… вот – небеса раскрылись, и осветилось все творение, которое под небом, и содрогнулся мир. Я испугался, и вот – я увидел в свете Ребенка… Когда я увидел Его, Он стал как взрослый, и он изменил свой образ, став как старец. Это не было множеством передо мной и было видом многообразным в свете. Образы являлись один из другого, и вид был тремя образами
    Когда он удивился, явление сказало: «Иоанн, Иоанн, почему ты сомневаешься и почему испуган? Разве ты чужд виду этому? Не будь малодушен!.. Я – пребывающий с вами во всякое время… Ныне Я пришел научить тебя, что есть, и что было, и чему надлежит быть…»

    Послание Петра к Филиппу, также открытое в Наг-Хаммади, рассказывает, что, когда после смерти Иисуса ученики молились на Елеонской горе, явился великий свет, так что гора осветилась от взгляда Того, Кто явился, и Глас воззвал к ним, говоря: «Слушайте … Я – Иисус Христос, пребывающий с вами вовеки!»

    2945180_800.jpg

    Затем, когда ученики спросили его о тайнах вселенной, «глас явился им из света», отвечая им. Премудрость Иисуса Христа рассказывает похожую историю. Здесь вновь, когда ученики после смерти Иисуса собираются на горе, «явился Спаситель не в первом Своем образе, но в Духе незримом, и Его облик был как великий ангел света».

    Отвечая на их изумление и ужас, он улыбается и предлагает научить их о «тайнах святого домостроительства» вселенной и ее судьбе.

    Контраст с ортодоксальным взглядом потрясающий. Здесь Иисус появляется не в знакомом ученикам обычном человеческом облике – и вообще не в телесном образе. Он либо появляется в световом видении, говоря из света, либо преображается во множество форм.

    Евангелие от Филиппа поднимает эту же тему: ведь Он не явился как Он есть, но явился, как они смогли бы увидеть Его. Этим же всем Он явился: явился взрослым как взрослый, явился детям как дитя, явился ангелам как ангел и людям как человек.
    Несовершенным ученикам Иисус является как дитя; совершенным – как старец, символ мудрости.
    Как говорит гностический наставник Феодот: «Ведь Господь познается каждым в меру его возможностей и не всеми одинаково».

    Лидеры ортодоксии, включая Иринея, обвиняли гностиков в обмане. Тексты, подобные открытым в Наг-Хаммади – Евангелию от Фомы, Евангелию от Филиппа, Посланию Петра к Филиппу и Апокрифу Иоанна – доказывали, если верить Иринею, что еретики пытались выдать за «апостольское» то, что изобрели сами. Он заявляет, что последователи гностического наставника Валентина, без всякого страха предлагают свои сочинения и хвалятся, что имеют больше Евангелий, чем сколько их есть… так что у них и Евангелия нет без богохульства. Ибо… выставляемое ими Евангелие… вовсе не сходно с теми, которые нам преданы апостолами.

    Состоятельность четырех Евангелий, говорит Ириней, доказывает то, что они были написаны учениками Иисуса и их последователями, которые сами были свидетелями описываемых событий. Современные исследователи Библии поставили под сомнение эту точку зрения: сегодня лишь немногие верят, что Евангелия Нового Завета действительно написаны современниками Иисуса. Хотя Ириней, отстаивая их исключительную легитимность, настаивал, будто они были написаны учениками Иисуса, мы практически ничего не знаем о тех, кто написал Евангелия, названные именами Матфея, Марка, Луки и Иоанна.
    Нам известно только, что эти произведения были приписаны апостолам (Матфею и Иоанну) и последователям апостолов (Марку и Луке).
    Гностические авторы точно так же приписывали свои тайные писания различным ученикам. Подобно авторам новозаветных Евангелий они могли получить часть своего материала из раннего предания.
    Но в ряде случаев обвинение, что гностики записывают изобретенное ими самими, содержит долю истины: некоторые гностики открыто признавались, что получили свой гнозис из своего собственного опыта.

    Как, например, живший во втором столетии христианин мог написать Апокриф Иоанна? Мы могли бы представить автора в ситуации, в которой он описывает Иоанна в начале книги: смущенный сомнениями, он начинает обдумывать смысл миссии и судьбы Иисуса. В процессе внутреннего вопрошания ответы могут спонтанно прийти на ум; могут явиться изменяющиеся образы. Тот, кто рассматривает этот процесс не с точки зрения современной психологии, как деятельность воображения или бессознательного, а в религиозных понятиях, может пережить этот опыт как духовное общение со Христом.

    Рассматривая свое общение со Христом как продолжение того, что испытали ученики, автор, перенося свой «диалог» в литературную форму, мог передать им роль вопрошающих. Немногие его современники – кроме разве что ортодоксов, которых он считал «буквалистами» – обвинили бы его в подлоге; скорее, заглавия этих работ указывают, что они были написаны «в духе» Иоанна, Марии Магдалины, Филиппа или Петра. Приписывание произведения особому апостолу может иметь символическое значение. Название Евангелия от Марии предполагает, что его откровение происходит из прямого, близкого общения со Спасителем. Намеки на романтические отношения между ним и Марией Магдалиной могут указывать на мистическое общение; в истории мистики многих традиций использовали сексуальные метафоры для описания своего опыта.

    Названия Евангелия от Фомы и Книги Фомы (приписанной «близнецу» Иисуса) могут предполагать, что «ты, читатель, близнец Иисуса». Тот, кто поймет эти книги, подобно Фоме открывает, что Иисус его «близнец», его духовное «второе я». Слова Иисуса к Фоме обращены к читателю: «И поскольку сказано, что ты Мой близнец и Мой друг истинный, исследуй себя и познай, кто ты... Я – Знание Истины. И пока ты идешь со Мной, даже если ты незнающий, ты уже знаешь. И назовут тебя знающим себя самого, ибо не познавший себя не познал ничего, познавший же себя самого уже получил также знание о глубине всего».

    Подобно нынешним художественным кругам, гностики считали способность к оригинальному творчеству знаком каждого, кто становится духовно живым. Подобно ученикам художника или писателя, каждый из них стремился выразить свое восприятие, пересматривая и изменяя то, чему был научен. Тот, кто просто повторял слова наставника, считался не достигшим совершенства.
    Епископ Ириней жалуется, что каждый из них, по мере сил, каждый день рождает что-либо более новое; ибо у них не почитается совершенным, кто не производит таких великих лжей!
    Он настаивает, что они «выставляют себя изобретателями и создателями этого мечтательного вымысла», и обвиняет их в создании новых форм мифологической поэзии.
    Без сомнения, он прав: гностическая литература первого и второго веков включает несколько замечательных поэм, таких, как «Хоровод вокруг креста» и «Гром, Разум совершенный».
    Наиболее отвратительным, с его точки зрения, было то, что они не подтверждали свои произведения ничем кроме собственной интуиции. Если их спросить, «они или начнут перечислять человеческие страсти, или же заведут речь о гармонии в творении».

    Они достойны порицания за то, что … изображают чувства и страсти людей и действия ума … то, что бывает у людей, и что они испытывают в самих себе, приписывают Божественному разуму.
    На этой основе, подобно художникам они выражают свое собственное понимание – свой гнозис – создавая новые мифы, поэмы, обряды, «диалоги» с Христом, откровения и рассказы о своих видениях.
    Подобно баптистам, квакерам и многим другим, гностики были убеждены, что каждый принявший духа прямо общается с божеством.
    Один из учеников Валентина, гностический наставник Гераклеон (ок. 160 г.) говорит, что «ведь люди сначала людьми ведомые уверовали в Спасителя», а затем «через саму истину уверовали».

    Так его учитель Валентин говорил, что сперва узнал тайное учение Павла, а затем получил видение, ставшее источником его собственного гнозиса: Он увидел новорожденного младенца, и когда он спросил, кто это, дитя ответило: «Я Логос».
    Другой ученик Валентина, Марк (ок. 150 года), сам ставший наставником, рассказывает, как он пришел к познанию истины. Он говорит, что видение низошло к нему … в образе женщины … и раскрыла ему, что такое она сама, и изложила ему исключительно одному приведение в бытие всего, чего не открывала никогда никому ни из богов, ни из людей. Затем явление сказало ему: «Хочу показать тебе и самую Истину, ибо я низвела ее из вышних жилищ, чтобы ты увидел ее нагую и узнал красоты ее».
    И так, добавляет Марк, «нагая Истина» пришла к нему в образе женщины, открывая свои тайны. Марк, в свою очередь, надеялся, что каждый, кого он посвящает в гнозис, сможет пережить подобный опыт.

    В обряде посвящения, после призывания духа, он приказывал кандидату пророчествовать, чтобы показать, что он получил прямой контакт с божеством. Что отличает этих гностиков от тех, кто в течение всей истории христианства говорил, что имел особые видения и откровения, и кто выражал это в искусстве, поэзии и мистической литературе? Католики и протестанты, стоящие на ортодоксальных позициях, считают, что получаемые ими откровения должны подтверждаться апостольской традицией: это, соглашаются они, устанавливает пределы христианской веры. Первоначальное учение апостолов остается критерием; то, что отклоняется – ересь. Епископ Ириней заявляет, что апостолы, как богач в сокровищницу, вполне положили в [церковь] все, что относится к истине, так что всякий желающий берет из нее питие жизни.
    Ортодокс верит «одной и единственной истине от апостолов, которая передана церкви», и не принимает никаких Евангелий, кроме четырех новозаветных, которые служат каноном (буквально «мерой») для измерения всех будущих учений и практик.
    Но христиане-гностики, которым противостоял Ириней, полагали, что намного превзошли первоначальное учение. Как сегодня многие люди считают, что новейшие эксперименты в науке или психологии превзойдут более ранние, так гностики ожидали, что настоящее и будущее принесут продолжающееся возрастание знания. Ириней использует это, как доказательство их дерзости: Они провозглашают себя совершенными, так что никто, ни даже Павел или Петр или другой кто из апостолов не может сравниться с ними по величию знания… Они воображают, что они сами открыли больше, чем апостолы, и что апостолы проповедовали Евангелие, все еще находясь под влиянием иудейских мнений, но сами они мудрее и разумнее апостолов.

    И те, кто считал себя «мудрее апостолов», конечно же, считали себя «мудрее священников». Ведь то, что эти гностики говорят об апостолах – особенно о Двенадцати – выражает их отношение к священником и епископам, которые заявляют, что принадлежат к ортодоксальной апостольской преемственности.
    Но, несмотря на это подчеркивание свободы творчества, некоторые гностические наставники – не слишком последовательно – указывали на свои собственные, тайные источники «апостольского предания».
    Гностический наставник Птолемей объясняет Флоре, женщине, которую считает потенциальной посвященной, что «и мы приняли» апостольское предание по преемству от наставников – которое, как он говорит, предлагает эзотерическое дополнение к каноническому собранию слов Иисуса.
    Гностические авторы часто приписывают свои собственные предания лицам, находящимся вне круга Двенадцати – Павлу, Марии Магдалине и Иакову. Некоторые утверждают, что Двенадцать – включая Петра – не получили гнозиса, когда первыми засвидетельствовали воскресение Христа.

    Другая группа гностиков, названная сифианами, поскольку они отождествляли себя с сынами Сифа, третьего сына Адама и Евы, говорит, что апостолы, обманутые «величайшим заблуждением», вообразили, что Христос воскрес из мертвых в телесном образе. Но воскресший Христос явился «немногим из своих учеников, которых считал способными к пониманию таких великих таинств», и научил их понимать воскресение духовно, а не физически.
    Более того, как мы уже видели, Евангелие от Марии изображает Марию Магдалину (которую ортодоксы никогда не считали апостолом) удостоенной видений и понимания, намного превосходящего понимание Петра.

    Беседа Спасителя превозносит ее как выдающегося апостола; она «женщина, понявшая все».
    Валентин заявляет, что его апостольское предание идет от Павла – также не принадлежащего к Двенадцати, но одному из величайших авторитетов у ортодоксов и автора, наиболее широко (после Луки) представленного в Новом Завете. Другие гностики объясняют, что некоторые из Двенадцати позднее получили особые видения и откровения, и так достигли просветления.
    Откровение Петра описывает как Петр в глубоком трансе переживает явление Христа, открывающего его глаза на духовное понимание: [Спаситель] сказал мне: ... «положи свои руки на глаза с одеждой твоей и скажи, что ты видишь». Я же, сделав это, не увидел ничего. Я сказал: «Ничего не видно». Вновь сказал Он мне: «Сделай это опять». И был у меня страх с радостью, ибо я увидел свет новый, больший света дня. После этого он сошел на Спасителя, и я рассказал Ему о том, что увидел».
    Апокриф Иакова рассказывает, как «двенадцать учеников сидели все вместе, друг c другом, вспоминая то, что Спаситель говорил каждому из них, тайно или явно, занося это в книги».
    Но, явившись, Христос избрал Петра и Иакова и отвел их в сторону от остальных, чтобы рассказать то, о чем другие не должны знать.
    Любая версия этой теории имеет одно и то же значение: она отстаивает превосходство гностических форм тайного предания – и, следовательно, гностических наставников, – над священниками и епископами, которые могут предложить только «общее» предание.
    Более того, поскольку более ранние предания, с этой точки зрения, в лучшем случае неполны, а в худшем просто ложны, христиане-гностики последовательно обращались к своему собственному духовному опыту – своему собственному гнозису – чтобы пересмотреть и изменить их. Но то, что гностики прославляли, как доказательство духовного совершенства, ортодоксы осуждали, как «отклонение» от апостольского предания.

    Тертуллиан находит возмутительным, что любой по своему произволу так же изменяет то, что получил, как по своему же произволу это сочинил тот, кто передал. То, что они «они во многом расходятся со своими основателями», для Тертуллиана означало, что они « не верны» апостольскому преданию.

    Разнообразие учения было признаком ереси: Почему же еретики чужды и враждебны апостолам, как не из-за противности своего учения, которое каждый по своему произволу создал или получил вопреки апостолам? Ортодоксы отличались согласованностью вероучения. Епископ Ириней заявляет, что вселенская церковь верит положениям вероучения, как бы имея одну душу и одно сердце, и проповедует их и учит им в совершенной гармонии… Ибо хотя языки в мире различны, смысл предания один и тот же. Ибо церкви, насажденные в Германии не верят и не передают чего-либо иного, ни в Испании, ни в Галлии, ни на Востоке, ни в Египте, ни в Африке, ни в середине мира.
    Что могло бы случиться, если бы среди церквей возникли споры? Кто решил бы, чье предание должно получить преимущество? Ириней рассматривает и этот вопрос: Что же? Если бы возник спор о каком-нибудь важном вопросе, то не надлежало ли бы обратиться к древнейшим церквям, в которых обращались апостолы, и от них получить что есть достоверного и ясного относительно настоящего вопроса?
    Ириней предписывает положить конец любому несогласию, приводя то предание, которое имеет от апостолов величайшая, древнейшая и всем известная церковь, основанная и устроенная в Риме двумя славнейшими апостолами Петром и Павлом … и приводя ту веру… которая через преемства епископов дошла до нас… Ибо, по необходимости, с этой церковью, по ее преимущественной важности, согласуется всякая церковь…

    Поскольку ни одно последующее поколение не может получить доступа ко Христу, как апостолы во время его жизни и после воскресения, каждый верующий должен обращаться к основанной апостолами Римской церкви и авторитету ее епископа.
    Некоторые христиане-гностики возражали.
    Откровение Петра, вероятно, одно из самых поздних произведений, открытых в Наг-Хаммади (ок. 200-300 г.) рассказывает, как Петр с ужасом выслушивает, что многие верующие «впадут в имя заблуждения», и ими «будут управлять в ереси». Воскресший Христос объясняет Петру, что «называющие себя епископом и, к тому же, диаконами, как будто они получили свою власть от Бога», в действительности «рвы безводные».
    Хотя они «не знают таинства», они «будут хвастаться, что только им принадлежит таинство истины»
    .

    Автор обвиняет их в искажении апостольского учения, в том что на месте подлинного христианского «братства» они установили «подделку».
    Другие гностики, включая последователей Валентина, не оспаривали право епископа учить общему апостольскому преданию. В принципе, они не противостояли и лидерству священников и епископов. Но для них церковное вероучение и церковные служители никогда не обладали тем исключительным авторитетом, который им присваивали ортодоксы.
    Они говорили, что всякий получивший гнозис намного выше вероучения церкви и авторитета ее иерархии. Таким образом, спор о воскресении был решающим для превращения христианского движения в институциональную религию. В принципе, все христиане были согласны, что только сам Христос – или Бог – может быть исключительным источником духовного авторитета.

    Но на повестке дня стоял практический вопрос: кто в настоящее время обладает этим авторитетом? Валентин и его последователи отвечали: тот, кто входит в прямой, личный контакт с «Живым». Они доказывали, что только собственный опыт является окончательным критерием истины, превосходя любые вторичные свидетельства и все предания – даже гностическую традицию!
    Они прославляли любую форму творчества как свидетельство, что человек стал духовно живым.
    Согласно этой теории, авторитет никогда не может быть зафиксирован в организационных рамках: он должен оставаться спонтанным, харизматичным и открытым.

    Те, кто отвергал эту теорию, доказывали, что все последующие поколения христиан должны верить свидетельству апостолов – даже больше, чем своему собственному опыту. Как допускал Тертуллиан, тот, кто рассуждает в понятиях обычного исторического опыта, сочтет заявление, что человек физически вернулся из могилы, невероятным.
    В то, что никогда не может быть доказано или подтверждено в настоящем, говорит Тертуллиан, «следует верить, поскольку это абсурдно».
    После смерти апостолов верующие должны принимать слово священников и епископов, которые во втором веке были объявлены законными наследниками апостолов.

    Признание политического значения учения о воскресении не объясняет ее огромного воздействия на религиозный опыт христиан. Сомневающимся стоит вспомнить хотя бы картины, на которые оно вдохновило таких разных художников, как Делла Франческа, Микельанжело, Рембранд и Дали, или посвященную этой теме музыку от древнейших времен до таких композиторов как Бах, Моцарт, Гендель и Малер.

    Убеждение, что умерший человек вернулся к жизни, парадоксально. Но этот парадокс может заключать в себе тайну мощного призыва, поскольку, противореча всему нашему историческому опыту, он говорит на языке человеческих чувств. Он обращается к нашему глубочайшему страху и выражает нашу жажду преодоления смерти.

    Современный богослов Юрген Мольтман предполагает, что ортодоксальные представления о воскресении также выражали, на символическом уровне, убеждение, что человеческая жизнь неотделима от телесного опыта: даже если человек возвращается к жизни из мертвых, он должен вернуться физически.

    И Ириней, и Тертуллиан подчеркивают, что ожидание телесного воскресения заставляет верующих серьезнее относиться к нравственному смыслу своих действий. Справедливо и то, что гностики, высмеивавшие идею телесного воскресения, зачастую обесценивали тело и считали его действия (сексуальные, например) не имеющими значения для «духовной» личности. В Евангелии от Фомы Иисус говорит: «Если плоть появилась ради духа, это чудо. Если же дух появился ради тела, то это чудо из чудес. Но Я, Я удивляюсь тому, как такое великое богатство [дух] поместилось в такой нищете [в теле]!»

    Гностики были ближе к греческой философской традиции (а по этому вопросу и к индийской и буддийской традициям), считающей человеческий дух обитающим «в» теле – как если бы настоящая личность была бесплотным существом, использующим тело как инструмент, но не отождествляющим себя с ним.

    Те, кто согласен с Мольтманом, находят, что ортодоксальное учение о воскресении не отвергает телесный опыт, но утверждает его, как центральный факт человеческой жизни. Но, как мы увидели, в понятиях общественного устройства ортодоксальное учение о воскресении обладает другим значением: оно узаконивает иерархию, благодаря авторитету которой другие могут приблизиться к Богу. Гностическое учение, и это понимали Ириней и Тертуллиан, подрывало этот порядок: оно предлагало каждому посвященному прямой доступ к Богу, о котором могли не знать епископы и священники.


    продолжение следует
    Последнее редактирование: 29 ноя 2018
  3. Онлайн
    Лакшми

    Лакшми Дятел

    gnosis-5.jpg

    ОДИН БОГ, ОДИН ЕПИСКОП: политика монотеизма



    ХРИСТИАНСКИЙ СИМВОЛ ВЕРЫ начинается словами: «Верую во единого Бога, Отца Вседержителя, Создателя неба и земли».

    Некоторые ученые полагают, что первоначально это положение было сформулировано, чтобы изгнать из ортодоксальных церквей последователей еретика Маркиона (ок. 140 г.).

    Маркион, христианин из Малой Азии, был поражен контрастом между ветхозаветным Богом-создателем, требующим справедливости и наказывающим каждое нарушение своего Закона, и Богом-Отцом, Которого проповедовал Иисус, – новозаветным Богом прощения и любви.
    Почему, спрашивал он, Бог-Вседержитель – то есть всемогущий – создал мир, в котором есть страдание, боль, болезнь – и даже комары и скорпионы? Маркион пришел к выводу, что должно быть два разных Бога. Большинство христиан достаточно рано отвергло эти взгляды как дуалистические и примкнуло к ортодоксии, исповедующей одного Бога, который одновременно является и «ОтцомВседержителем», и «Создателем неба и земли».

    Столкнувшись с другим вызовом – гностиками – защитники ортодоксии зачастую нападали на них, как на «маркионитов» и «дуалистов». Ириней как главное обвинение против гностиков выдвигает тот факт, что они, подобно маркионитам, почитают «иного Бога помимо создателя».

    Некоторые из недавно открытых текстов подтверждают его рассказ. Согласно Сущности архонтов, пустые претензии создателя на исключительное и монопольное обладание божественной силой показывают, что он слепой.
    Из-за своей силы и своего невежества и своей гордыни он сказал в своей силе: «Я – Бог, нет иного кроме Меня!» Сказав это, он согрешил против всего, и это слово достигло Нетленности. Вот же, глас вышел из Нетленности, говоря: «Ты заблуждаешься, Самаэль!» – то есть бог слепых.

    hqdefault.jpg

    Другой открытый в Наг-Хаммади текст, О происхождении мира, рассказывает вариант этой же истории: ... он хвалился постоянно, говоря (ангелам)… «Я – Бог, и нет иного помимо Меня» Сказав же это, он согрешил против всех бессмертных… Вера же, увидев нечестие великого архонта, разгневалась… она сказала: «Ты заблуждаешься, Самаэль!» – то есть слепой бог – «Есть Человек бессмертный! Человек [антропос] светлый существует до тебя!» Третий текст в этом же кодексе, Апокриф Иоанна, рассказывает, как… в своем безумии… он сказал: «Я – Бог, и нет другого Бога, кроме Меня!» – не зная… места, из которого он вышел... Видя же творение, окружающее его, и множество ангелов, окружающих его, появившихся из него, он сказал им: «Я, я – Бог-ревнитель, и нет иного Бога, кроме меня!» – и, произнося это, он указывает ангелам, пребывающим с ним, что есть Иной Бог. Ведь если бы не было Иного, к кому бы он ревновал?

    God_1.jpg

    Когда эти же источники рассказывают историю о саде Эдема, они описывают этого Бога как ревнивого хозяина, тирании которого змей ( в древности, зачастую, символ божественной премудрости) научил Адама и Еву воспротивиться: …Когда бог приказал Адаму: «От всякого дерева ты будешь есть, от дерева же, которое посреди рая, не ешь, ибо в день, когда поешь от него, смертью умрешь». Змей же был мудрее всех животных, которые в раю, и убедил Еву, говоря: «В день, когда вы поедите от дерева, которое посреди рая, откроются глаза вашего сердца». – Ева же послушалась и протянула свою руку, взяла от дерева, поела, дала и своему мужу, [чтобы он ел] с ней.

    Отмечая, что обещание змея оказалось правдой – их глаза открылись – а угроза Бога о немедленной смерти – нет, автор-гностик продолжает цитировать слова Бога из Бытия 3:22, добавляя свои комментарии: … «Вот, Адам стал как один из нас, чтобы знать зло и добро». И сказал: «Давайте изгоним его из рая, чтобы он не взял от дерева жизни, не съел и не стал жить вечно».

    Но какой это бог? Во-первых, он позавидовал Адаму, что он съел от древа познания... Если же он сам открылся, что он злобный завистник, то что это за бог?

    Как указывает американский исследователь Биргер Пирсон, автор пользуется арамейской игрой слов, чтобы отождествить змея с Наставником («змей», hewyā; «наставлять», hawā).

    Другие гностические рассказы добавляют игру четырех слов, включающую Еву (Hawāh): вместо того, чтобы соблазнить Адама, она дает ему жизнь и наставляет его: После дня покоя София [буквально, «Премудрость»] послала Зою [буквально, «жизнь»], свою дочь, называемую Евой, как наставницу, чтобы она подняла Адама, в котором не было души, чтобы те, кого он породит, стали сосудами света. Когда Ева увидела свое соподобие брошеным, она сжалилась над ним и сказала: «Адам, живи, поднимись с земли!» Тотчас ее слово стало делом, ибо Адам, поднявшись, тотчас открыл свои глаза. Увидев ее, он сказал: «Тебя назовут матерью живых, ибо ты – давшая мне жизнь».
    Ипостась архонтов описывает Еву, как духовное начало человечества, поднимающее Адама от чисто материального существования: И женщина духовная пришла к [Адаму]. Она говорила с ним, она сказала: «Встань, Адам!» Увидев ее, он сказал: «Ты – давшая мне жизнь! Ты будешь названа матерью живых. Ведь она моя мать, она повитуха, и жена, и роженица».
    Духовная же пришла к змею-наставнику, и он научил ее, говоря: … «Смертью вы не умрете, ибо он сказал это вам, ревнуя.

    Более того, ваши глаза откроются, вы станете как боги, зная зло и добро» … И надменный архонт проклял женщину… [и] … змея.
    Сегодня некоторые ученые считают гностицизм синонимичным метафизическому дуализму – или даже политеизму. Ириней отвергал как богохульство подобные карикатуры на фундаментальное для еврейского Писания убеждение, что «Господь, Бог твой, есть Бог единый».

    1_531dddf645365531dddf64539d.jpg

    Но современник Иринея, Климент Александрийский, рассказывает нам, что существовал «гнозис монады», и открытие Наг-Хаммади также раскрывают, что валентинианский гностицизм – наиболее влиятельная и утонченная (и самая опасная для церкви) форма гностического учения, – сущностно отличен от дуализма. Тема единственности Бога доминирует в начальном разделе Трехчастного Трактата, валентинианского произведения из Наг-Хаммади, описывающего происхождение всего бытия. Автор описывает Бога так: единый Господь и Бог... Он нерожденный... И поистине, он единственный Отец и Бог, Которого никто не породил; все (вселенная) – Он породил его, создав его.

    Валентинианское объяснение говорит о Боге, который корень всего, неизреченный, пребывающий в Монаде, пребывающий один в молчании. Молчание же это покой, поэтому оно было Монадой, и ничего не было до него...

    the-chemical-preparation-of-aurum-portabile-sadeler-ii-kilian-geiger.jpg

    Согласно другому валентинианскому тексту, Истолкованию Знания, Спаситель учил, что «един ваш Отец, Который на небесах». Ириней признает, что символ веры, успешно изгнавший из церкви маркионитов, оказался бесполезным против валентиниан. Они повторяли ортодоксальный символ веры вместе с остальными христианами. Но Ириней поясняет, что они, «языком исповедуя одного Бога», «сами посмеиваются над собою, иное думая, а иное говоря»
    Тогда как маркиониты открыто хулят создателя, валентиниане, считает он, делают это скрытно: Эти люди по наружности овцы, ибо они кажутся подобными нам по образу выражения, который употребляют наружно, говоря одинаково с нами, но внутри они волки.
    Больше всего Иринея печалило то, что большинство христиан не считало последователей Валентина еретиками. Большинство не может понять отличий между ортодоксальным и валентинианским учением; помимо прочего он говорит, что эти люди не могут отличить стекла от изумруда! Но, заявляет он, они говорят сходно с нами, а думают различно». Видимое сходство с ортодоксальным учением делает их ересь еще опаснее – подобно яду, растворенному в молоке. Он написал пять томов своего обширного Обличения и опровержения лжеименного знания, чтобы научить неосторожных отличать истину, спасающую верующих, от гностического учения, губящего их в «пропасти бессмыслия и богохульства».

    250px-god-architect.jpg

    Открыто исповедуя веру в единого Бога, в своих частных собраниях валентиниане настаивали на различении между популярным образом Бога – как хозяина, царя, господина, создателя и судии – и тем, что этот образ представлял – Богом, понимаемым, как первоисточник всего бытия.

    Валентин называет этот источник «глубиной»; его последователи описывают его как незримый, непостижимый первопринцип. Но большинство христиан, говорят они, ошибочно принимают простые образы Бога за Его подлинную сущность.
    Они указывают, что иногда Писание изображает Бога, как простого ремесленника, или как пристрастного судью, как правящего на небесах царя или даже как ревнивого хозяина.
    Но эти образы, говорят они, не могут сравниться с учением Иисуса, что «Бог есть дух» или «Отец Истины».

    Другой валентинианин, автор Евангелия от Филиппа, указывает, что в именах есть великое заблуждение, ибо они отделяют их сердце от прочного к непрочному, и слышащий о Боге не думает о прочном, но думает о непрочном.
    Так и «Отец», и «Сын», и «Дух Святой», и «жизнь», и «свет», и «воскресение», и «церковь», и иное все – они не думают о прочном, но думают о непрочном…
    Недавно протестантский богослов Пауль Тиллих так же провел различие между Богом, Которого мы представляем, когда слышим это слово, и «Богом превыше Бога», то есть «основой бытия», лежащей в основе наших представлений и образов.


    Что сделало их позицию еретической? Почему Ириней счел подобное видоизменение монотеизма настолько решительным – на самом деле, настолько предосудительным, – что убедил своих единоверцев изгнать последователей Валентина из церкви, как еретиков?
    Он признает, что этот вопрос ставил в тупик самих гностиков: Эти люди… упрекают нас за то, что, тогда как они думают сходно с нами, мы без причины удаляемся от общения с ними, и, тогда как они говорят то же самое, мы называем их еретиками.
    Полагаю, что и здесь мы не сможем найти удовлетворительного ответа на вопрос, пока рассматриваем спор исключительно с религиозной и философской точек зрения. Но если мы исследуем функции учения о Боге в гностических и ортодоксальных произведениях, то увидим, как этот религиозный вопрос затрагивает общественные и политические проблемы. Во второй половине второго столетия ортодоксы, утверждая свою идею «одного Бога», одновременно узаконили систему управления, при которой власть в церкви принадлежит «одному епископу».


    Обсуждая природу Бога, гностики и ортодоксы в то же время спорили о духовной власти. Этот вопрос занимает центральное место в одном из самых ранних известных нам произведений Римской церкви – в письме, приписанном Клименту, названному епископом Рима (ок. 90-100 гг.). Как глава Римской церкви, Климент обращается к христианской общине в Коринфе во время кризиса: некоторые лидеры Коринфской церкви были лишены власти. Климент говорит, что «немногие дерзкие и высокомерные люди» отстранили их от служения: «люди бесчестные восстали против почтенных, бесславные против славных, глупые против разумных, молодые против старших». Используя политический лексикон, он называет это «мятежом» и настаивает, чтобы свергнутые лидеры были восстановлены в своей власти: он предупреждает, что их следует бояться, почитать и слушаться.
    На каких основаниях? Климент доказывает, что Бог, Бог Израиля, один управляет всем: он господин и хозяин, которому все должно подчиняться; он судия, который полагает Закон, наказывающий мятежников и вознаграждающий послушных.
    Но как осуществляется власть Бога? Здесь богословствование Климента становится практичным: Бог, говорит он, делегирует свою «власть царства» «правителям и начальникам на земле». Кто же эти назначенные правители? Климент отвечает, что это епископы, священники и дьяконы. Отказывающийся «склонить свою шею» и слушаться лидеров церкви повинен в неподчинении самому божественному хозяину. Увлекшись этим доказательством, Климент предупреждает, что непослушный поставленным от Бога властям «наказывается смертью!»

    Письмо отмечает драматический момент в истории христианства. Впервые мы сталкиваемся с обоснованием разделения христианской общины на «духовенство» и «мирян». Церковь должна быть организована в соответствии со строгим порядком руководящих и подчиненных. Климент настаивает, чтобы даже в среде духовенства каждый клирик, епископ, священник или дьякон занимал «свой собственный чин»: каждый во всякое время должен соблюдать «правила и заповеди» своего положения. Многих историков это письмо поставило в тупик.

    Что же, спрашивают они, стало причиной раздора в Коринфе? Какие религиозные вопросы стояли на повестке дня? Письмо не говорит об этом прямо, но это не означает, что его автор игнорирует подобные вопросы. Полагаю, смысл выдвигаемых им положений – его религиозных положений – совершенно ясен: он настаивает, чтобы Коринфская церковь была устроена по образцу божественного авторитета. Как Бог царствует на небе как хозяин, господин, начальник, судья и царь, так на земле он делегирует свою власть членам церковной иерархии, которые служат подобно генералам, командующим армиями подчиненных, подобно царям, властвующим над «народом», подобно судьям, занявшим место Бога.

    Климент мог просто утверждать то, что римские христиане считали не требующим доказательств, – и что во втором столетии начинали принимать христиане вне Рима. Неудивительно, что главными защитниками этой теории были сами епископы.

    Поколением позже другой епископ, Игнатий из сирийской Антиохии, отстоящей от Рима больше, чем на тысячу миль, страстно отстаивал эти принципы. Но Игнатий пошел дальше Климента. Он доказывал, что три степени – епископ, священники и дьяконы – являются иерархическим порядком, отражающим божественную иерархию в небесах. Как на небе есть только один Бог, объявляет Игнатий, так в церкви может быть только один епископ. «Один Бог, один епископ» – это стало лозунгом ортодоксов. Игнатий убеждает «мирян» уважать, чтить и подчиняться епископу «как если бы он был Богом», поскольку епископ, стоящий на вершине церковной иерархии, занимает «место Бога».

    Кто же стоит ниже Бога? Божественный совет, отвечает Игнатий. Как Бог управляет этим советом в небесах, так епископ на земле управляет советом священников. В свою очередь, небесный божественный совет стоит над апостолами; так на земле священники управляют дьяконами – и все они господствуют над «мирянами».

    Пытался ли Игнатий возвеличить свое собственное положение? Циничный наблюдатель может заподозрить, что он просто скрывает за религиозной риторикой властную политику, но привычное нам разделение религии и политики было полностью чуждо самопониманию Игнатия. Для него, как и для его современников, язычников и христиан, религиозные убеждения с неизбежностью затрагивали политические отношения – и viceversa.

    Горькая ирония заключена в том, что сам Игнатий разделял эти взгляды с римскими чиновниками, которые сочли его религиозные убеждения свидетельством измены Риму и осудили на смерть.
    Для Игнатия, как и для римских язычников, политика и религия составляли нераздельное единство. Он верил, что Бог становится доступным человечеству посредством церкви – и в особенности, посредством управляющих ей епископов, священников и дьяконов: «без них нет церкви!»
    Ради вечного спасения он убеждал людей подчиниться епископу и священникам. Хотя епископы Игнатий и Климент изображали структуру духовенства по-разному, оба согласны, что этот человеческий порядок отражает божественную власть на небесах. Безусловно, их религиозные взгляды обладают политическим измерением; в то же время, практика, которую они отстаивают, основана на их представлениях о Боге.

    Что могло произойти, если бы кто-нибудь поставил под сомнение их учение о Боге – как стоящем на вершине божественной иерархии и узаконивающем всю структуру? Нам не нужно гадать: мы знаем, что произошло, когда из Египта в Рим прибыл Валентин (ок. 140 г.). Даже его враги отзываются о нем, как о выдающемся и красноречивом человеке; его последователи почитали его как поэта и духовного наставника.
    Предание приписывает ему поэтичное Евангелие Истины, открытое в Наг-Хаммади.

    gnostic.jpg

    Валентин заявлял, что, помимо христианской традиции, которой придерживаются все верующие, он принял посвящение в тайное учение о Боге от Февды, ученика апостола Павла. Сам Павел, говорит он, сообщал эту тайную премудрость не каждому и не публично, но лишь тем немногим, кого он считал духовно совершенными.
    Валентин, в свою очередь, предлагал посвятить в эту премудрость «совершенных»,поскольку не каждый способен постигнуть ее.
    Это тайное предание открывает, что тот, кого большинство христиан наивно почитают как создателя, Бога и Отца, в действительности является лишь образом истинного Бога. Согласно Валентину, то, что Климент и Игнатий ошибочно приписывают Богу, на самом деле относится только к создателю.
    Следуя Платону, Валентин использует греческое слово «демиург» (демиургос), считая его низшим божеством, служащим инструментом высших сил.

    God-003.jpg

    Он объясняет, что не Бог, а демиург царствует как царь и господин, действует как военачальник, дает Закон и судит его нарушителей.
    Благодаря посвящению, которое предлагал Валентин, кандидат получал возможность отвергнуть власть создателя и его требования, как глупость. Гностики знали, что ложные претензии создателя на власть («Я Бог, и нет другого кроме Меня») происходят от его невежества.

    frontspiece1b from manuel_maonnique_ou_tuileur_sm.jpg

    Получение гнозиса включает осознание истинного источника божественной власти, а именно «глубины» всего бытия. Тот, кто познает этот источник, одновременно познает себя и открывает свое духовное происхождение: он познает своих истинных Отца и Мать.
    Приходящий к гнозису – этому пониманию – готов принять таинство, называемое искуплением (аполютросис; буквально «освобождение»).

    1292.jpg

    До получения гнозиса кандидат поклонялся демиургу, ошибочно принимая его за истинного Бога; теперь, в таинстве искупления, кандидату дают понять, что он свободен от власти демиурга. В этом таинстве он обращается к демиургу, заявляя о своей независимости, ставя в известность, что принадлежит уже не его власти и суду, но тому, кто превосходит их: Я сын от Отца – Отца, Который предсуществует … я происхожу от Того, Кто предсуществует, и опять иду в мое место, откуда я пришел.

    Каков практический – и даже политический – смысл этой религиозной теории? Посмотрим, как Валентин или один из его посвященных мог бы ответить на заявление Климента, что епископ правит общиной «как Бог правит на небе» – как хозяин, царь, судья и господин.
    Не ответит ли посвященный такому епископу: «Ты заявляешь, что представляешь Бога, но на самом деле ты представляешь только демиурга, которому слепо служишь и подчиняешься. Я, однако, миновал сферу его власти – а следовательно, и твоей!» Епископ Ириней увидел здесь угрозу власти духовенства. Таинство искупления, драматично изменяющее отношение посвященного к демиургу, изменяет и его отношение к епископу. Раньше верующий был научен подчиняться епископу «как самому Богу», поскольку, говорили ему, епископ правит, начальствует и судит «вместо Бога». Но теперь он видит, что эти ограничения относятся только к наивным верующим, которые все еще боятся демиурга и служат ему.

    Гнозис предлагает ничто иное, как богословское оправдание отказа подчиняться епископам и священникам! Посвященный рассматривает их как «начальства и власти», правящие на земле именем демиурга. Гностик признает, что епископ, подобно демиургу, обладает законной властью над большинством христиан – над непосвященными. Но требования и угрозы епископа, подобно требованиям и угрозам самого демиурга, уже не касаются тех, кто «искуплен».

    Ириней объясняет значение таинства: Они говорят также, что они, по высоте своей, выше всякой силы, а потому и делают все свободно, не имея ни в чем никакого страха, ибо по силе искупления делаются недоступными и невидимыми для Судии.

    Посвященный в гнозис обретает совершенно новое отношение к духовной власти. Теперь он знает, что иерархия духовенства заимствует свою власть от демиурга – а не от Отца. Когда подобный Клименту епископ приказывает верующему «бояться Бога» или «исповедать, что у тебя есть Господь», или когда Ириней предупреждает, что «Бог будет судить» грешника, гностик может рассматривать это, как их попытки вновь предъявить ложные претензии демиурга и его земных представителей на власть над верующими.

    В глупом заявлении демиурга «Я Бог, и нет другого кроме Меня» гностик мог бы услышать претензии епископа на исключительную власть над общиной. В его предупреждении «Я Бог ревнивый» гностик мог узнать ревность епископа к тем, кто выше его власти.
    Епископ Ириней, в свою очередь, высмеивает их соблазнительное поведение: А если кто как овечка поддастся им и последует из образу действия и их искуплению, то он надмевается и… ходит тщеславно и надменно подобно петуху!

    Тертуллиан возводит такое высокомерие к примеру их учителя Валентина, который, как он говорит, отказался подчиниться высшему авторитету епископа Рима. По какой причине? Тертуллиан говорит, что Валентин сам хотел стать епископом, но когда вместо него был избран другой человек, он, полный зависти и тщеславия, отпал от церкви и основал свою собственную соперничающую группу.
    Лишь немногие историки верят истории Тертуллиана. Прежде всего, она следует типичной полемике против ереси, подчеркивающей, что отпасть от правой веры еретиков заставила зависть и гордыня.
    Во-вторых, через двадцать лет после этого предполагаемого события последователи Валентина считали себя полноправными членами церкви и с возмущением противостояли попыткам ортодоксов изгнать их.
    Это позволяет предположить, что именно ортодоксы, а не те, кого они называли еретиками, стали инициаторами раскола. Но, хотя рассказанная Тертуллианом история – неправда, она показывает то, в чем многие христиане видели опасность ереси: она поощряла неподчинение власти духовенства. И очевидно, в этом ортодоксы были правы.

    Епископ Ириней сообщает, что последователи Валентина «незаконным образом составляют собрания» – то есть собираются, хотя он, епископ, этого не разрешил. На этих собраниях они пытаются посеять сомнения в умах своих слушателей: действительно ли их удовлетворяет церковное учение? Действительно ли совершаемые церковью таинства – крещение и евхаристия – дали им полное посвящение в христианскую веру, или только первую ступень?
    Члены внутреннего круга полагали, что епископ и священники учат лишь элементарному учению. Сами они предлагали большее – тайные мистерии и высшие учения.
    Этот спор происходил в то самое время, когда более ранние, разнообразные формы церковного лидерства уступали дорогу унифицированной иерархии церковнослужителей. Впервые некоторые христианские общины были строго разделены на епископов, священников, дьяконов и мирян. Во многих церквях епископ впервые появился как «монарх» (буквально, «единоначальник»).
    Постепенно он получил дисциплинарную и судебную власть над теми, кого назвали «мирянами». Могли ли гностики находиться среди критиков, противостоявших установлению церковной иерархии? Свидетельство из Наг-Хаммади предполагает, что могли.
    Мы уже отмечали, что автор Откровения Петра высмеивает претензии служителей церкви: И будут иные из тех, кто вне нашего числа, называющие себя епископом и к тому же диаконами, как будто они получили свою власть от Бога. Увлекаясь судом о первых местах, они – рвы безводные.

    Написанный последователем Валентина Трехчастный Трактат противопоставляет гностиков, «сынов Отца», непосвященным, отпрыскам демиурга. Дети Отца, говорит он, собираются вместе как равные, наслаждаясь взаимной любовью, добровольно помогая друг другу. Но отпрыски демиурга – обычные христиане – «желали повелевать друг другом, усиливаясь в тщеславии»; они надуты «властолюбием», «мечтая стать больше друг друга».

    Если христиане-гностики критиковали развитие церковной иерархии, могли ли они сами сформировать социальную организацию? Если они отвергали принцип подчинения, настаивая, что все равны, как они могли хотя бы содержать собрание? Ириней рассказывает о практике одной группы в к его собственной Лионской епархии – группы, возглавляемой учеником Валентина Марком.

    Все члены этой группы были посвящены: это означало, что все они «освобождены» от власти демиурга. Поэтому они дерзали собираться без разрешения епископа, которого считали представителем демиурга, – и это самого Иринея!

    Во-вторых, каждый посвященный полагал, что в таинстве посвящения принял харизматический дар прямого вдохновления Святым Духом. Как участники кружка «пневматиков» (буквально, «духовных») проводили свои собрания? - Ириней рассказывает, что, собравшись, все они бросали жребий. Получивший определенный жребий назначался на роль священника; другой должен был священнодействовать как епископ; иной читать Писание или обращаться к группе как пророк, предлагая импровизированные духовные наставления.

    Когда группа собиралась в следующий раз, жребий бросался вновь, и лица, исполнявшие каждую из ролей, постоянно менялись. Такая практика создавала весьма отличную структуру авторитета. В то время как ортодоксы все больше разделялись на духовенство и мирян, эта группа христиан-гностиков демонстрировала, что в своей среде они отказываются признавать подобные разделения.
    Вместо того, чтобы распределять своих участников по высшим и низшим «уровням» иерархии, она следовала принципу строгого равенства. Все посвященные, мужчины и женщины, участвовали в жеребьевке; каждый мог быть избран на служение священника, епископа или пророка.
    Более того, поскольку они бросали жребий на каждом собрании, установленные жребием отличия не могли превратиться в постоянные «уровни».
    Наконец – и это самое главное – с помощью этой практики они стремились исключить человеческий выбор. Современный наблюдатель может подумать, что они предоставляли выбор игре случая, но сами гностики видели это иначе. Они верили, что Бог направляет все во вселенной, и жребий отражает его выбор. Подобная практика побудила Тертуллиана к нападению на «образ жизни еретиков»: сколь он ветреный, сколь бренный, сколь земно-человеческий, без достоинства, без авторитета, без порядка церковного, – в полном согласии с их верою.
    Прежде всего, неясно, кто здесь оглашенный, кто верный, – вместе входят, вместе выходят, вместе слушают, вместе молятся; ведь и язычники, если придут… Церковное общение делят они повсюду со всеми: для них оно ничего не значит (хоть все они учат по-разному), раз все они единодушны в желании низвергнуть единую истину.
    Все они надменны, все сулят гнозис!

    Конечно, принцип равного доступа, равного участия, равных притязаний на знание произвел впечатление на Тертуллиана. Но он счел его свидетельством того, что еретики «отвергают порядок»: с его точки зрения, правильный порядок предполагал определенные различия между членами общины. Особенно Тертуллиан протестует против «женщинеретичек», разделявших авторитет с мужчинами: «Они осмеливаются учить, спорить, изгонять духов, обещать исцеление» – он подозревает, что они могут даже крестить, то есть действовать как епископы!
    Тертуллиан также жалуется, что их рукоположения необдуманны, легкомысленны, беспорядочны: то назначают неофитов, то исполнявших мирскую службу… Нигде так легко не продвигаются в должности, как в лагере бунтовщиков, ибо самое пребывание там вменяется в заслугу. А потому у них сегодня один епископ, завтра другой; сегодня диакон тот, кто завтра чтец, священник тот, кто завтра станет мирянином: они ведь и мирянам препоручают священнические дела!

    Этот примечательный отрывок показывает, какие различия Тертуллиан считал важными для церковного порядка – различия между новичками и опытными христианами, между женщинами и мужчинами, между профессиональным духовенством и людьми, работающими в миру, между чтецами, дьяконами, священниками и епископами – а самое главное, между духовенством и мирянами.

    Валентиниане, со своей стороны, следовали практике, обеспечивавшей равенство всех участников. Их система не позволяла сформироваться ни иерархии, ни фиксированным «чинам» духовенства. Поскольку роль каждого постоянно менялась, не было и причин для зависти к выдающимся лицам. Как должен был епископ, определявший свою роль в традиционных римских понятиях как правитель, учитель и судия церкви, отвечать на гностическую критику? Ириней был в растерянности.

    Некоторые члены его паствы собирались частным образом без его разрешения; самозваный лидер Марк, которого Ириней называет «искусным в чародейских проделках», посвящал их в таинства и убеждал не обращать внимания на предупреждения епископа.
    Он говорит, что вопреки его приказам они спокойно ели идоложертвенное мясо, участвовали в языческих праздниках и нарушали его строгие указания о половом воздержании и моногамии. Но более всего уязвляло гордость Иринея то, что вместо покаяния или хотя бы открытого неповиновения епископу, они отвечали на его протесты искусными богословскими аргументами: Они называют [нас] «недуховными», «кафоликами» и «церковными»… Так как [мы] не принимаем их пустой болтовни, [они говорят,] будто мы пребываем в дольней семерице, как бы неспособные возвыситься духом… и разуметь горнее.
    Ириней был оскорблен их заявлением, что они, духовные, свободны от нравственных ограничений, которые он, простой служитель демиурга, невежественно пытается им навязать. Ириней осознавал, что для защиты церкви от самозваных богословов должен выковать богословское оружие. Он верил, что мог опровергнуть учение об «ином Боге помимо создателя», мог уничтожить саму возможность игнорировать или отвергать – на сомнительных богословских основаниях – авторитет «единой вселенской церкви» и ее епископа.
    Подобно своим противникам, Ириней считал не требующей доказательств взаимосвязанность божественной власти на небесах и человеческой власти в церкви.
    Если Бог один, может быть только одна истинная церковь и только один представитель Бога в общине – епископ. Таким образом, Ириней заявил, что ортодоксы в первую очередь должны верить, что Бог един – Создатель, Отец, господин и судия. Он предостерегал, что этот единый Бог учредил ортодоксальную церковь и «присутствует с теми, которые пекутся о нравственности» в ней.

    Но богословски оспорить гностиков оказалось непросто: они заявляли, что согласны со всем, что он говорит, но он знал, что втайне они не принимают в расчет его слова, как исходящие от бездуховного человека. Ему пришлось закончить свой трактат напыщенным призывом к суду: Посему, кто хулит Создателя мира… как последователи Валентина и все ложно называемые гностиками, те всеми чтущими Бога должны быть признаваемы за орудия сатаны, через которые сатана ныне… оказался злословящим Бога, уготовавшего вечный огонь для всякого богоотступничества.
    Но мы ошибемся, если сочтем, что в эту борьбу были вовлечены только миряне, заявлявшие о своем харизматическом вдохновении, противостоявшие организованной, бездуховной иерархии священников и епископов. Ириней ясно свидетельствует об обратном. Многие из тех, кого он порицал за распространение гностических учений, сами были выдающимися членами церковной иерархии.
    Однажды Ириней обратился к Римскому епископу Виктору, предупреждая, что в его епархии обращаются некоторые гностические произведения. Он считал эти произведения особенно опасными, поскольку их автор, Флорин, был священником. Ириней предупреждал Виктора, что тайно этот священник является гностическим посвященным. Ириней предостерегал своих прихожан от тех, «которые многими почитаются за пресвитеров, но… не предпоставляют страха Божия в сердцах своих… гордятся своим председательством». Подобные люди, объясняет он, «делают в тайне злое, говоря “никто нас не видит”». Ириней показывает, что стремился изгнать тех, кто, внешне действуя как ортодоксы, принадлежали к гностическим кругам. Как мог обычный христианин отличить истинных священников от ложных? Ириней заявляет, что только ортодоксы следуют линии апостольской преемственности: "Надлежит следовать пресвитерам в церкви, тем, которые… имеют преемство от апостолов и вместе с преемством епископства по благоволению Отца получили известное дарование истины. Еретики, объясняет он, отклоняются от общего предания и собираются без разрешения епископа: Прочих же, которые уклоняются от первоначального преемства и где бы то ни было собираются, иметь в подозрении или как еретиков… или как схизматиков… или же как лицемеров. Все эти отпали от истины."

    Ириней торжественно провозглашает епископский суд. Гностики заявляют, что у них два источника предания, явный и тайный. Ириней иронично соглашается с ними, что источников предания действительно два – но, заявляет он, поскольку Бог один, только один из них исходит от Бога – тот, который церковь получает через Христа и его избранных апостолов, особенно Петра. Другой исходит от сатаны – и восходит к гностическому наставнику Симону Магу, главному врагу Петра, пытавшемуся купить у апостола духовную власть и заслужившему его проклятие. Как Петр возглавляет истинную преемственность, так Симон символизирует ложную, вдохновленную сатаной преемственность еретиков; он «отец всех ересей»: Все, которые каким-либо образом искажают истину и повреждают проповедь церкви, суть ученики и последователи самарянина Симона Волхва… Они пользуются именем Иисуса Христа как приманкою, но разным образом вводят нечестие Симона… подавая… горький и злой яд змия, первого виновника отпадения. Наконец он предупреждает, что «некоторые из почитаемых за правоверующих» должны бояться прихода суда, если (и это главное практическое требование) не покаются, не откажутся от учения об «ином Боге» и не починятся епископу, приняв «возрастание и укрепление», которое он преподаст, чтобы избавить их от вечного проклятия.
    Были ли религиозные убеждения Иринея замаскированными политическими принципами? Или наоборот, его политика была подчинена религиозным верованиям? Любая из этих интерпретаций слишком упрощает положение. Религиозные убеждения и политическая позиция Иринея – как и у его противников-гностиков – были взаимозависимы. Если некоторые гностики противостояли развитию церковной иерархии, нам не следует сводить гностицизм к политическому движению, возникшему как реакция на ее развитие.
    Последователи Валентина разделяли представления о Боге, несовместимые с зародившейся в ортодоксальной общине властью епископов и священников – и сопротивлялись ей. Напротив, религиозные убеждения Иринея соответствовали той структуре церкви, которую он отстаивал. Этот случай далеко не единичен: во всей истории христианства мы видим, как разные представления о природе Бога с неизбежностью обладали разным политическим значением.

    Более чем через тысячу триста лет его собственный религиозный опыт и изменившееся понимание Бога заставили Мартина Лютера бросить вызов практике, одобренной руководством католической церкви и, в конце концов, отвергнуть всю систему папства.
    Радикального визионера Джорджа Фокса, основателя квакерского движения, встреча с «внутренним светом» вынудила осудить всю структуру пуританского авторитета – законодательного, правительственного и религиозного.

    Пауль Тиллих провозгласил доктрину «Бога превыше Бога», критикуя и католическую, и протестантские церкви вместе с националистическими и фашистскими правительствами. Как учение о телесном воскресении Христа создает первоначальное обрамление для власти духовенства, так учение об «едином Боге» подтверждает, для ортодоксов, появляющееся учреждение «одного епископа» как «единоначальника» в церкви. Мы можем не удивляться, обнаружив, что ортодоксальное описание Бога (как «Отца-Вседержителя», например) служит для определения, кто причастен – и кто не причастен – власти священников и епископов.

    lol1543478038.jpg
  4. Онлайн
    Лакшми

    Лакшми Дятел



    Очень рекомендуется к просмотру!
  5. Онлайн
    Лакшми

    Лакшми Дятел


    Рекомендуется к просмотру!