ГНОСТИЧЕСКИЕ ЕВАНГЕЛИЯ

Тема в разделе 'Лакшми', создана пользователем Лакшми, 27 ноя 2018.

  1. Оффлайн
    Лакшми

    Лакшми Дятел

    61DGgTBy-1L._SX324_BO1,204,203,200_.jpg

    The GNOSTIC GOSPELS

    New York 1979

    Элайн ПАГЕЛЬС

    ГНОСТИЧЕСКИЕ ЕВАНГЕЛИЯ

    ВВЕДЕНИЕ
    В ДЕКАБРЕ 1945 ГОДА в Верхнем Египте крестьянин-араб сделал удивительное археологическое открытие. Слухи затемнили обстоятельства находки – возможно, потому, что сама она была случайной, а ее продажа на черном рынке незаконной. Долгие годы даже имя первооткрывателя оставалось неизвестным. Один слух сообщал, что он был мстителемкровником; другой, что он сделал свою находку возле города Надж-Хаммади на горе Джебель аль-Тариф, изрытой более чем ста пятьюдесятью пещерами.

    Первоначально естественные, некоторые из этих пещер были обработаны и украшены и использовались как гробницы уже при шестой династии, около 4300 лет назад. Через тридцать лет сам первооткрыватель, Мухаммед-Али аль-Самман, рассказал, как это произошло.
    Незадолго до того, как он и его братья отомстили за убийство своего отца в длительной кровавой междоусобице, они оседлали своих верблюдов и отправились к Джебель аль-Тариф, чтобы накопать сабаха, мягкой почвы, которую они использовали для повышения плодородия своих посевов. Обкапывая массивный валун, они обнаружили сосуд из красной глины почти метровой высоты. Мухаммед- Али сомневался, стоит ли разбивать сосуд, поскольку внутри мог находиться джинн. Но, рассудив, что внутри также может находиться золото, он поднял свою мотыгу, разбил сосуд и обнаружил тринадцать папирусных книг, обернутых в кожу. Вернувшись домой в аль-Каср, Мухаммед-Али свалил книги и отдельные листы на солому, лежавшую неподалеку от очага. Мать Мухаммеда, УммАхмад, признается, что сожгла много папирусных листов вместе с соломой, которую она использовала для растопки очага.

    Через несколько недель, как рассказывает Мухаммед-Али, он и его братья отомстили за смерть своего отца, убив Ахмеда-Измаила. Их мать предупредила сыновей, чтобы они держали мотыги наготове: узнав, что убийца их отца неподалеку, братья воспользовались моментом, «отрубили ему конечности ... вырвали его сердце и разделили между собой, как последний акт кровной мести».
    Боясь, что расследующая убийство полиция может обыскать его дом и найти книги, Мухаммед-Али попросил коптского священника, аль-Куммуса Василия Абд аль-Масиха, взять на сохранение одну или даже несколько.

    В то время как полиция разыскивала Мухаммеда-Али и его братьев за убийство, Рахиб, местный учитель истории, увидел одну из книг и предположил, что она имеет известную ценность. Получив книгу от аль-Куммуса Василия, Рахиб отправил своему приятелю в Каир, чтобы определить ее цену. Проданные на черном рынке антиквариата в Каире, рукописи вскоре привлекли внимание чиновников египетского правительства.

    При весьма драматичных, как мы увидим, обстоятельствах они выкупили одну и конфисковали десять с половиной из тринадцати обернутых в кожу книг, называемых кодексами, и поместили их в Коптский Музей в Каире. Но значительная часть тринадцатого кодекса, содержащего пять важных текстов, была контрабандой вывезена из Египта и выставлена на продажу в Америке.
    Известие об кодексе вскоре достигло профессора Гиллеса Квиспелла, выдающегося историка религии из Утрехта в Нидерландах. Взволнованный этим открытием, Квиспелл убедил Фонд Юнга в Цюрихе приобрести кодекс. Обнаружив, что несколько страниц отсутствуют, весной 1955 года он полетел в Египет, чтобы попытаться найти их в Коптском Музее. Прибыв в Каир, он тут же отправился в Коптский Музей, получил фотографии некоторых текстов и поспешил в отель, чтобы расшифровать их. Рассматривая первую же строку, Квиспелл был изумлен, прочтя: «Это тайные слова, которые сказал Иисус живой и которые записал близнец Иуда Фома».

    Квиспеллзнал, что его коллега Анри-Шарль Пюэш, пользуясь заметками другого французского исследователя, Жана Доресса, идентифицировал начальные строки с фрагментами греческого Евангелия от Фомы, открытыми в девяностых годах девятнадцатого века.
    Но открытие всего текста поднимало новые вопросы: Был ли у Иисуса брат-близнец, как предполагает этот текст? Может ли этот текст быть аутентичной записью изречений Иисуса?
    Согласно заголовку, он содержит Евангелие от Фомы, но, в отличие от Евангелий Нового Завета, этот текст определяет себя как тайное Евангелие.
    Квиспелл также обнаружил, что он содержит множество изречений, известных из Нового Завета; но эти изречения, помещенные в непривычный контекст, предполагают иное понимание.

    Другие отрывки, заметил Квиспелл, полностью отличны от любого известного христианского предания: «живой Иисус», например, говорит в изречениях столь же таинственно и неопределенно, как коаны Дзен: Иисус сказал: «Когда вы обретете это в себе, то, чем вы обладаете, спасет вас. Если вы не обладаете этим в себе, то, чем вы не обладаете, умертвит вас».
    Евангелие от Фомы, которое Квиспелл держал в руках, было всего лишь одним из пятидесяти двух текстов, открытых в Наг-Хаммади (обычная транслитерация названия этого города). Оно находилось в одном кодексе с Евангелием от Филиппа, приписывающим Иисусу деяния и изречения, вполне отличные от новозаветных: ... подруга Спасителя – Мария Магдалина. Спаситель любил ее более всех учеников и целовал ее в уста много раз. Остальные ученики ... Они сказали Ему: «Почему Ты любишь ее больше всех нас?» Ответил Спаситель, сказал им: «Почему Я не люблю вас, как ее?»
    Другие изречения этого собрания критикуют общие христианские верования, такие, как непорочное зачатие и телесное воскресение, как наивные заблуждения.
    В одном переплете с этими Евангелиями находится и Апокриф (буквально, «тайная книга») Иоанна, начинающийся обещанием открыть «таинства, и сокрытое в молчании», то, чему Иисус научил Иоанна, Своего ученика.

    Позднее Мухаммед-Али признал, что некоторые тексты были утрачены – сожжены или выброшены. Но и оставшееся изумляет: пятьдесят два текста из ранних столетий христианской эры – включая коллекцию ранее неизвестных христианских Евангелий.

    Помимо Евангелия от Фомы и Евангелия от Филиппа находка включает Евангелие Истины и Евангелие Египтян, которое определяет себя как «Священная книга Великого Незримого Духа».
    Другая группа текстов состоит из произведений, приписанных ученикам Иисуса, таких, как Апокриф Иакова, Откровение Павла, Послание Петра к Филиппу и Откровение Петра.

    Как вскоре стало ясно, то, что Мухаммед-Али нашел в Наг-Хаммади, было сделанными около полутора тысяч лет назад коптскими переводами намного более древних рукописей. Сами оригиналы были написаны по-гречески, на языке Нового Завета: как обнаружили Доресс, Пюэш и Квиспелл, часть одного из них уже была открыта археологами примерно на пятьдесят лет раньше, когда было найдено несколько фрагментов греческой версии Евангелия от Фомы.
    Датировка самих рукописей не вызвала больших споров. Исследование папируса, использованного для укрепления кожаных переплетов, и коптского письма помещает их в период около 350-400 года.
    Но ученые резко разошлись в датировках оригинальных текстов. Некоторые из них едва ли можно датировать позднее 120-150 годов, поскольку Ириней, ортодоксальный епископ Лионский, писавший около 180 года, заявляет, что еретики «хвалятся, что имеют больше Евангелий, чем сколько их есть»10, и жалуется, что в его время такие писания уже получили широкое распространение – от Галлии до Рима, Греции и Малой Азии.
    Квиспелл и его сотрудники, первыми опубликовавшие Евангелие Истины, предложили датировать оригинал приблизительно 140 годом. Некоторые полагали, что, поскольку это еретические Евангелия, они должны быть написаны позднее Евангелий Нового Завета, которые датируются 60-110 годами, но недавно профессор Гарвардского университета Гельмут Кёстер предположил, что собрание изречений в Евангелии от Фомы, хотя и составлено около 140 года, может включать некоторые предания, даже более древние, чем новозаветные Евангелия, «возможно, относящиеся ко второй половине первого столетия (50-100)» – столь же, или даже более ранние, чем Марк, Матфей, Лука и Иоанн.

    Изучая находку в Наг-Хаммади, исследователи открыли, что некоторые тексты описывают происхождение человеческого рода в понятиях, весьма отличных от обычного прочтения Книги Бытия: Свидетельство Истины, например, рассказывает историю Эдемского сада с точки зрения змея! Здесь змей, известный в гностической литературе как принцип божественной премудрости, убеждает Адама и Еву вкусить знания, тогда как «Господь» угрожает им смертью, ревниво пытаясь оградить их от знания и изгоняя их из рая,
    когда они получают его.
    Другой текст, загадочно озаглавленный «Гром, Разум совершенный», предлагает необычную поэму, рассказанную голосом женственной божественной силы: «Ибо я начало и конец; я чтимая и презренная; я блудница и святая; я жена и дева... я бесплодна, и многочисленны мои дети... Я – молчание непостижимое... Я – изречение моего имени...» Таким образом, эти разнообразные тексты относятся к тайным Евангелиям, поэмам и квазифилософским описаниям происхождения вселенной, к мифам, магии и наставлениям по мистической практике.

    ПОЧЕМУ ЭТИ ТЕКСТЫ БЫЛИ ПОГРЕБЕНЫ – и почему они оставались практически неизвестными почти две тысячи лет? Выясняется, что и их подавление как запретных документов, и их погребение под скалой в Наг-Хаммади были частью решающей борьбы при формировании раннего христианства.
    Тексты Наг-Хаммади и другие, им подобные, распространявшиеся в начале христианской эры, уже в середине второго столетия были отвергнуты ортодоксами как ересь.
    Нам известно, что многие ранние последователи Христа были осуждены другими христианами как еретики, но почти все, что мы знали о них, мы знали из нападок их противников.
    Около 180 года епископ Ириней, возглавлявший церковь в Лионе, написал пять томов, озаглавленных Обличение и опровержение лжеименного знания. Они начинаются его обещанием изложить взгляды тех, кто в настоящее время распространяет превратное учение ... раскрыть нелепость их слов и несообразность с истиною ... я счел за нужное ... чтобы ты сам узнал и близким к тебе людям открыл их и убеждал остерегаться пропасти бессмыслия и богохульства против Христа.
    Он обвиняет как особенно «полное богохульства» знаменитое Евангелие, названное Евангелие Истины. Ссылается ли Ириней на то самое Евангелие Истины, которое открыто в Наг-Хаммади?
    Квиспелл и его сотрудники, первыми опубликовавшие Евангелие Истины, доказали, что ссылается; один из их критиков утверждает, что начальная строка (открывающаяся словами «Евангелие истины») не является заголовком.
    Но Ириней пользуется общим источником, по крайней мере, одним из текстов, открытых в НагХаммади – Апокрифом (тайной книгой) Иоанна – как средством для своей атаки на подобную «ересь». Через пятьдесят лет Ипполит, наставник в Риме, написал другое обширное Опровержение всех ересей, чтобы «разоблачить и опровергнуть злобное богохульство еретиков».

    Этот поход против ереси предполагал невольное признание ее убеждающей силы, но епископы одержали победу. В четвертом столетии, когда, после обращения императора Константина, христианство стало официально признанной религией, христианские епископы, ранее преследовавшиеся полицией, начали приказывать ей. Обладание книгами, осужденными как еретические, стало преступлением. Копии таких книг сжигали и уничтожали. Но в Верхнем Египте некто, возможно, монах из соседнего монастыря Св. Пахомия, собрал запретные книги и спрятал их от уничтожения – в сосуде, в котором они оставались погребенными почти тысячу шестьсот лет. Те, кто переписывал и читал эти книги, не считали себя «еретиками».
    Большая часть этих писаний пользуется христианской терминологией, несомненно связанной с иудейским наследием. Многие заявляют, что предлагают тайные предания об Иисусе, скрытые от «многих», составлявших то, что во втором столетии стало называться «вселенской церковью».

    Теперь таких христиан называли гностиками, от греческого слова гнозис, обычно переводимого как «знание». Как того, кто заявляет, что ничего не знает о первичной реальности, называют агностиком (буквально «незнающим»), так того, кто заявляет, что знает эти вещи, называют гностиком (буквально «знающим»).

    Но гнозис это, прежде всего, не рациональное знание. Греческий язык различает между научным или рефлективным знанием («он знает математику») и знанием, полученным посредством наблюдения или опыта («он знает меня»), которое и является гнозисом.

    Как гностики пользовались этим понятием, мы могли бы перевести его как «постижение», поскольку гнозис предполагает интуитивный процесс самопознания. А чтобы познать себя, заявляли они, следует познать человеческую природу и человеческую судьбу.
    Согласно гностическому наставнику Феодоту, писавшему в Малой Азии около 140-160 годов, гностик должен понять, кем мы были, чем мы стали; где мы были… куда мы стремимся, от чего искуплены; что есть рождение и что – возрождение.
    Но для того, чтобы познать себя на самом глубинном уровне, одновременно необходимо познать Бога; это тайна гнозиса.
    Другой гностический наставник, Моноим, говорит: оставив искание Бога по творению, начни искать его от себя самого и познай, кто совершенно все в тебе присвоил себе и говорит: «Мой ум, мое мышление, моя душа, мое тело», и познай, откуда горе и радость, любовь и ненависть... И если все это тщательно исследуешь, найдешь Его в самом себе. То, что Мухаммед-Али нашел в Наг-Хаммади, является, очевидно, библиотекой писаний, и почти все они гностические.

    Хотя они предлагают тайное учение, многие из этих текстов ссылаются на ветхозаветные Писания, а другие на Послания Павла и новозаветные Евангелия; многие из них включают тех же участников драмы, что и Новый Завет – Иисуса и Его учеников.

    Но и различия поразительны. Ортодоксальные иудеи и христиане настаивают, что пропасть отделяет человечество от Создателя: Бог полностью Иной.
    Но некоторые из гностиков, написавших эти Евангелия, возражают: самопознание это познание Бога; «я» и божество тождественны.
    Во-вторых, «живой Иисус» этих текстов говорит об иллюзии и просветлении, а не о грехе и раскаянии, подобно Иисусу в Новом Завете. Он приходит не спасти нас от греха, он приходит как проводник, открывающий путь к духовному пониманию. Но когда ученик достигает просветления, Иисус уже не является для него духовным учителем: двое становятся равными – и даже тождественными.

    В-третьих, ортодоксы верят, что Иисус является Господом и единственным Сыном Божьим: Он всегда остается отличным от остального человечества, которое пришел спасти.
    Но гностическое Евангелие от Фомы рассказывает, что, как только Фома познает его, Иисус говорит ему, что они оба получили свое бытие из одного и того же источника: Иисус сказал: Я не твой учитель, поскольку ты испил, ты напился из источника бурлящего, который Я измерил. ... Тот, кто будет пить из Моих уст, станет подобным Мне. Я Сам пребуду в нем, и тайное откроется ему.

    Не звучит ли подобное учение – тождественность божественного и человеческого, значимость иллюзии и просветления, представления об основателе не как о Господе, но как о духовном наставнике, – скорее как восточное, чем как западное?
    Некоторые ученые предположили, что, если заменить имена, «живой Будда» мог бы сказать то, что Евангелие от Фомы приписывает живому Иисусу.

    Могла ли индийская или буддийская традиция повлиять на гностицизм? Эдвард Конзе, британский исследователь буддизма, предполагает, что могла. Он указывает, что «буддисты контактировали с христианами Фомы, то есть христианами, знавшими и использовавшими такие писания, как Евангелие от Фомы, в Южной Индии».
    Торговые пути между греко-римским миром и Дальним Востоком открывались во времена расцвета гностицизма ( в 80-200 годах); в течение поколений буддийские миссионеры проповедовали в Александрии.

    Отметим также, что Ипполит, грекоязычный христианин в Риме, около 225 года знает об индийских браминах – и упоминает их традицию среди источников ереси: Есть ... среди индийцев ересь тех, кто философствует среди браминов, кто живет самодостаточной жизнью, воздерживаясь от (употребления в пищу) живых созданий и любой приготовленной пищи... Они говорят, что Бог есть свет, не как видимый свет, не как солнце или огонь, но для них Бог это речь, не такая, что находит выражение в произносимых звуках, но речь знания (gnosis), посредством которой тайные мистерии природы воспринимаются мудрыми.

    Может ли название «Евангелия от Фомы» – по имени ученика, который, как говорит предание, ушел в Индию, – предполагать влияние индийской традиции? Эти намеки указывают на возможность, но свидетельства не позволяют прийти к окончательному выводу. Поскольку параллельные традиции могут возникать в различных культурах в разные времена, подобные идеи могли развиться независимо друг от друга.
    То, что мы называем восточными и западными религиями и считаем разделенными потоками, две тысячи лет назад различалось не столь явно. Исследование текстов Наг-Хаммади только начинается: мы ждем работ ученых, которые смогут изучить эти традиции в сравнении и раскрыть, действительно ли они могут быть прослежены до индийских источников. Даже если так, идеи, которые мы связываем с восточными религиями, благодаря гностическому движению возникли в первом столетии на Западе, но были подавлены и осуждены полемистами, подобными Иринею.

    Но те, кто называет гностицизм ересью, перенимают – осознанно или нет – точку зрения группы, называвшей себя ортодоксальными христианами. Еретиком может быть всякий, чьи взгляды кто-нибудь отвергает. Согласно традиции, еретик это тот, кто отклоняется от истинной веры. Но что определяет эту «истинную веру»? Кто и почему назвал ее истинной? Эта проблема знакома нам по собственному опыту. Понятие «христианство», особенно после Реформации, объединило огромное количество групп. В двадцатом веке притязания на «истинное христианство» могут принадлежать кому угодно, от католического кардинала в Ватикане до африканского методистского епископального проповедника, начинающего возрождение в Детройте, от мормонского миссионера в Таиланде до члена сельской церковной общины на греческом побережьи.

    Но католики, протестанты и православные соглашаются, что подобное разнообразие является результатом недавних – и прискорбных – событий. Согласно христианской легенде, ранняя церковь была иной. Оглядываясь на первоначальную церковь, христиане любых убеждений находят более простые, чистые формы христианской веры.

    Во времена апостолов все члены христианской общины делились деньгами и имуществом, все верили одному учению и молились вместе, все преклонялись перед авторитетом апостолов. Только после этого золотого века появился конфликт, а затем и ересь: так говорит автор Деяний Апостолов, осознающий себя первым историком христианства.
    Но открытие Наг-Хаммади опрокидывает эту картину. Допустив, что некоторые из этих пятидесяти двух текстов представляют ранние формы христианского учения, мы можем признать, что раннее христианство было намного более разнообразным, чем почти все предполагали до открытия Наг-Хаммади.
    В действительности, современное христианство, многообразное и сложное, демонстрирует намного большее единодушие, чем христианские церкви в первом и втором столетиях.
    Почти все христиане нашего времени, католики, протестанты или православные, разделяют три базовых предпосылки.
    Во-первых, они принимают канон Нового Завета; вторых, они исповедуют апостольский символ веры;
    в-третьих, они поддерживают особые формы церковной организации. Но все это – канон Писания, символ веры и организационная структура – появились в своих нынешних формах только в конце второго столетия.
    До этого, как свидетельствуют Ириней и другие, среди различных христианских групп обращались многочисленные Евангелия, колеблясь от новозаветных Матфея, Марка, Луки и Иоанна до таких произведений, как Евангелие от Фомы, Евангелие от Филиппа и Евангелие Истины, наравне с множеством других тайных учений, мифов и поэм, приписанных Иисусу и его ученикам.
    Очевидно, некоторые из них были открыты в Наг-Хаммади, многие другие утрачены. Те, кто считал себя христианами, придерживались многочисленных – и радикально различных – религиозных верований и практик, а организация рассеянных по всему известному миру общин весьма различалась от одной группы к другой.

    Но уже к 200 году положение изменилось. Христианство стало организацией, возглавлявшейся трехчастной иерархией из епископов, священников и дьяконов, считавших себя хранителями единственной «истинной веры».

    Большинство церквей, главенствующее положение среди которых заняла церковь Рима, отвергло все другие точки зрения как ересь. Порицая многообразие раннего движения, епископ Ириней и его последователи утверждали, что может быть только одна церковь, и вне этой церкви, заявляли они, «нет спасения».
    Только члены этой церкви являются ортодоксальными христианами, и только она, заявил Ириней, должна быть католической – то есть вселенской. Всякий, бросавший вызов этому согласию, отстаивая другие формы христианского учения, объявлялся еретиком и изгонялся.

    В четвертом столетии, вскоре после того, как император Константин принял христианство, ортодоксы получили военную поддержку, и наказание за ересь возросло. Усилия большинства уничтожить всякое воспоминание о еретическом «богохульстве» оказались настолько успешными, что вплоть до открытия в Наг-Хаммади почти все наши сведения об альтернативных формах раннего христианства были позаимствованы из обширных обличений, составленных их противниками.

    Хотя гностицизм, вероятно, является самой ранней – и наиболее угрожающей – из всех ересей, исследователям была доступна лишь горсточка гностических текстов, ни один из которых не был опубликован ранее девятнадцатого века.
    Первый появился в 1769 году, когда шотландский путешественник Джеймс Брюс приобрел коптскую рукопись около Фив (современный Луксор) в Верхнем Египте. Опубликованная только в 1892 году, она описывает беседы Иисуса с учениками – группой, включающей мужчин и женщин.
    В 1773 году коллекционер нашел в лондонском букинистическом магазине древний текст, также на коптском, содержавший беседу о «таинствах» между Иисусом и Его учениками.
    В 1896 году германский египтолог, обеспокоенный предыдущими публикациями, приобрел в Каире рукопись, содержавшую, к его изумлению, Евангелие от Марии (Магдалины) и еще три текста. Три копии одного из них, Апокрифа Иоанна, были включены в гностическую библиотеку, через пятьдесят лет открытую в Наг-Хаммади.
    Но почему поразительное открытие в Наг-Хаммади впервые становится известным только сейчас? Почему мы не услышали новости об этом открытии, как это было со Свитками Мертвого Моря, еще двадцать пять лет назад?
    Выдающийся знаток гностицизма, профессор Ганс Ионас, писал еще в 1962 году: В отличие от находок Мертвого Моря в те же годы, гностическая находка из НагХаммади с самого начала и до наших дней сопровождалась постоянными государственными задержками, судебными процессами и, что хуже всего, подозрительностью ученых, «борьбой за первенство». Доступ к текстам был умышленно ограничен не только в древности, но и, по самым различным причинам, более тридцати лет после открытия.

    Прежде всего, крестьяне из Верхнего Египта и спекулянты древностями, пытавшиеся обогатиться за счет рукописей, прятали их, чтобы избежать конфискации правительством. Их ценность стала понятна после того, как в 1947 году французский египтолог Жан Доресс увидел первую из обретенных рукописей в Коптском Музее в Каире. Когда директор музея, Того Мина, попросил Доресса осмотреть ее, тот распознал рукопись и объявил, что это открытие обозначит эпоху в исследовании истоков христианства.
    Охваченный энтузиазмом, Мина попросил его посмотреть другую рукопись, принадлежавшую Альберту Эйду, бельгийскому антиквару из Каира.
    После этой встречи Мина посетил Эйда и сообщил ему, что никогда не позволит рукописи покинуть Египет – она должна быть продана музею по номинальной цене.
    Но большая часть находки оставалась скрытой. Бахидж Али, одноглазый разбойник из аль-Касра, получил несколько кодексов из Наг-Хаммади и отправился в Каир, чтобы продать их.
    Антиквар Фокион Тано приобрел все, что у него было, и поехал в Наг-Хаммади посмотреть, нельзя ли найти еще.

    Пока Доресс в Каире во время воздушных налетов и бомбардировок 1948 года работал над публикацией рукописи Кодекса III, министр общественного образования вел переговоры с Тано, чтобы выкупить его коллекцию для музея. Тано поспешил застраховаться от вмешательства правительства, объявив, что они принадлежат частному лицу, женщине по имени Даттари, живущей в Каире итальянской собирательнице.
    Но 10 июня 1949 года мисс Даттари была огорчена, прочитав в каирской французской газете следующее сообщение: Египетское правительство приобретет эти драгоценные документы. По мнению специалистов, это одна из наиболее важных находок, сохраненных землей Египта, превосходящая по своему научному значению даже такую захватывающую находку, как гробница Тутанхамона.

    Когда в 1952 году правительство национализировало собрание, чиновники изъяли кодексы, упакованные в опечатанном портфеле, Мисс Даттари не заплатили ничего – хотя назначенная ей цена была около ста тысяч фунтов. Обжаловав это решение, она добилась только отсрочки начала исследований на три года из-за наложения судебного запрета.
    Но египетское правительство не сумело конфисковать ту часть Кодекса I, которая находилась у Альберта Эйда. В 1949 году Эйд, опасаясь вмешательства правительства, улетел из Каира в Америку. Включив рукопись в большое собрание предметов, он сумел контрабандой вывезти ее из Египта.
    Покупателям он предложил ее за двадцать две тысячи долларов, но, поскольку по меньшей мере один предполагаемый покупатель отказался, опасаясь, что египетское правительство будет возмущено сделкой, Эйд ни с чем вернулся в Бельгию и поместил рукопись в защищенную паролем банковскую ячейку.
    Египетское правительство обвинило Эйда в контрабанде древностей, но ко времени предъявления этого обвинения антиквар уже умер. Суд наложил на его имущество штраф в размере шести тысяч фунтов. Тем временем вдова Эйда тайно вела переговоры о продаже кодекса, возможно, даже с разными покупателями.

    Профессор Гиллес Квиспелл, убедивший Фонд Юнга в Цюрихе приобрести его, утверждает, что не знал о незаконности вывоза и продажи кодекса. Он рассказывает драматическую историю своего приобретения: 10 мая 1952 года профессор из Утрехта поехал на поезде в Брюссель. Однако по рассеянности он вышел из поезда в Тильборге, думая, что находится в Роозендаале, и поэтому пропустил пересадку. Двумя часами позже, добравшись, наконец, до назначенного места встречи, кафе в Брюсселе, он увидел посредника из Сант-Идесбальда на бельгийском побережье, все еще ждущего его у окна и приветливо машущего рукой. Профессор вручил ему чек на тридцать пять тысяч швейцарских франков. Взамен этот человек отдал профессору около пятидесяти листов папируса. Как удалось провезти их через границу без осложнений? Спрятать подобный багаж не так просто. Следует оставаться спокойным и, когда таможенник спрашивает: «Что вы везете в багаже?» – говорить правду: «Старую рукопись». И таможенник, небрежно махнув рукой, позволяет пройти. Так был куплен Кодекс Юнга.

    В 1952 году обладание рукописями распределилось так: двенадцать с половиной кодексов в Коптском Музее в Каире и большая часть тринадцатого в банковской ячейке в Цюрихе.

    В последующие двенадцать лет эти тексты стали объектом напряженного соперничества среди исследователей, стремившихся получить к ним доступ. Доктор Пахор Лабиб, ставший директором Коптского Музея в 1952 году, решил строго контролировать право на публикацию.
    Публикация первого издания любого из этих необычных оригинальных текстов – не говоря уже обо всем собрании – прославила бы исследователя. Те немногие, кого др. Лабиб допустил до рукописей, оградили свои интересы, не позволяя кому-либо еще хотя бы взглянуть на них. В 1961 году Генеральный Директор ЮНЕСКО, узнавший об открытии от французских ученых, настоял на публикации всей находки и предложил создать международный комитет для решения этой задачи.
    Скандинавский археолог Торни Сэве-Седерберг обратился в ЮНЕСКО от имени многих ученых, убеждая ЮНЕСКО вмешаться и подготовить полное издание фотографий всех рукописей, чтобы сделать открытие доступным для множества исследователей по всему миру, которые были лишены возможности увидеть его.

    Наконец, десятью годами позже, в 1972 году, появился первый том фотографического издания. Остальные девять томов были опубликованы между 1972 и 1977 годами, сделав все тринадцать кодексов достоянием общественности.

    Поскольку осуществление такого значительного технического проекта в Египте столкнулось с множеством препятствий, профессор Джеймс Робинсон, директор Института Античности и Христианства, единственный американский участник комитета ЮНЕСКО, создал международную команду для копирования и перевода большей части материала.
    Робинсон и его команда частным образом распространили этот материал среди ученых по всему миру, привлекая множество людей к исследованию, и тем самым разрушили монопольный контроль над открытием.

    Впервые я узнала об открытии в Наг-Хаммади в 1965 году, поступив в аспирантуру Гарвардского Университета для изучения истории христианства. Я была очарована этой находкой и восхищена, когда в 1968 году профессор Джордж Мак-Рэй получил от команды Робинсона отпечатанные на мимеографе копии транскрипций.

    Поскольку официальной публикации еще не было, каждая страница была помечена предупреждением: Этот материал предназначен для частного изучения только уполномоченными лицами.

    Ни текст, ни его перевод не могут быть воспроизведены или опубликованы ни в какой форме, целиком или частично. Мак-Рэй и его коллега профессор Гельмут Кёстер побуждали своих студентов изучать коптский язык, чтобы приступить к исследованию этой необычайной находки. Убежденная, что это открытие перевернет традиционное понимание истоков христианства, я написала диссертацию для Гарварда и Оксфорда о противостоянии между гностическим и ортодоксальным христианством.

    Получив в Гарварде в 1970 году степень доктора философии и заняв место преподавателя в Колледже Барнарда, Колумбийский Университет, я почти исключительно посвятила себя раннему христианскому гностицизму. В 1975 году, опубликовав две специальные книги, посвященные этим исследованиям, я получила гранты от Американского Совета Научных Обществ и Американского Философского Общества и смогла изучить рукописи в Каирском Музее и участвовать в Первой Международной Конференции по коптским исследованиям в Каире.
    Там, вместе с другими учеными, я была допущена в Коптский Музей и поразилась, увидев, что вся библиотека хранится в одной маленькой комнате. Каждый день, пока в библиотеке играли дети и уборщицы мыли вокруг меня пол, я трудилась за столом, расшифровывая папирусы. Зная только черно-белые фотографии, я обнаружила, что оригиналы удивительно красивы – закрытые в плексиглас, написанные черными чернилами на золотисто-коричневых листах. На Первой Международной Конференции, состоявшейся в Каире, когда я находилась там, я прочла доклад об одной из рукописей (Беседе Спасителя)37 и даже встретилась с одним из посредников из аль-Касра, принимавшим участие в незаконной продаже рукописей в Каире. Вступив в команду ученых, я приняла участие в подготовке первого полного издания на английском языке, опубликованного в США в 1977 году издательством Гарпер & Роу.

    Только с этой публикацией и с завершением фотографического издания, последовавшим к 1980 году, мы, наконец, преодолели препятствия, вызванные тем, что профессор Жерар Жаритт из Лувена назвал «личным соперничеством и… претензиями монополизировать документы, принадлежащие только науке, то есть всем».

    КО ВРЕМЕНИ, КОГДА Я НАЧАЛА ИЗУЧАТЬ эту находку, гностицизм уже был предметом многочисленных исследований.
    Первыми изучать гностиков начали их ортодоксальные современники. Пытаясь доказать, что гностицизм по своей сущности был нехристианским явлением, они прослеживали его истоки до греческой философии, астрологии, мистериальных религий, магии и даже индийских источников.

    Зачастую они подчеркивали – и карикатурно искажали – причудливые элементы, проявляющиеся в некоторых формах гностической мифологии. Тертуллиан высмеивал гностиков за создание тщательно разработанных космологий с многочисленными небесами, подобными многоэтажным домам: «с комнатами, нагроможденными на комнаты, и предназначающими для каждого из богов столько лестниц, сколько ересей: вселенная превратилась в доходный дом!»
    В конце девятнадцатого столетия были открыты некоторые уже упоминавшиеся оригинальные гностические источники, и это вдохновило ученых на новые исследования. Великий германский историк Адольф фон Гарнак, основываясь в первую очередь на работах отцов церкви, рассматривал гностицизм как христианскую ересь.

    В 1894 году он написал, что гностики, интерпретируя христианское учение в понятиях греческой философии, стали «первыми христианскими богословами».
    Но он утверждал, что они исказили христианскую весть и распространяли ложные смешанные формы христианского учения – то, что он назвал «острой эллинизацией христианства».
    Британский ученый Артур Дерби Нок согласился с ним: гностицизм, по его мнению, был неким «одичавшим платонизмом».
    Другие историки религии возражали. Они утверждали, что первоначально гностицизм был не христианской ересью, а независимым религиозным движением. В начале двадцатого века исследователь Нового Завета Вильгельм Буссе, проследивший историю гностицизма до древневавилонских и персидских источников, заявил, что гностицизм это прежде всего дохристианское движение, коренящееся в себе самом. Следует понимать его в его собственных понятиях, а не как ветвь или вторичное порождение христианской религии. С этим согласился филолог Рихард Рейценштейн, но он пошел дальше, доказывая, что гностицизм произошел от древнеиранской религии и находился под влиянием зороастрийской традиции.
    Другие, включая профессора М. Фридляндера, подчеркивали,
    что гностицизм зародился в иудаизме: еретики, на которых рабби нападали в первом и втором веках, утверждал Фридляндер, были иудейскими гностиками.

    В 1934 году – более чем за десять лет до открытия Наг-Хаммади – появились две новые важные книги. Профессор Ганс Ионас, оставив исторические источники гностицизма, поставил вопрос, откуда он произошел экзистенциально.

    Ионас предположил, что гностицизм возник из определенного «отношения к существованию». Он указал, что политическая апатия и культурный застой Восточной империи в первые два столетия нашей эры совпали с проникновением восточной религии в эллинистическую культуру.

    Согласно анализу Ионаса, многие люди того времени чувствовали себя глубоко отчужденными от мира, в котором они жили, и ожидали чудесного спасения как избавления от тягот политического и социального существования. Воспользовавшись немногими доступными ему источниками с глубочайшей проницательностью, Ионас реконструировал гностическое мировоззрение – философию пессимизма по отношению к миру, соединенную с попыткой само-трансцендентализации.
    Предназначенная для неспециалистов версия его книги переведена на английский язык и по сей день остается классическим введением.
    В послесловии, добавленном ко второму изданию книги, Ионас проводит параллель между гностицизмом и экзистенциализмом двадцатого столетия, признавая, что обязан философам экзистенциалистам, в особенности Хайдеггеру, своей интерпретацией «гностической религии».
    Другой исследователь, Вальтер Бауэр, в том же 1934 году опубликовал совсем иной взгляд на гностицизм. Бауэр признал, что раннее христианское движение было намного более многообразным, чем предпочитают сообщать ортодоксальные источники. Так, писал Бауэр, возможно, – я повторяю, возможно, – некоторые проявления христианской жизни, которые церковные авторы отвергают как «ереси», первоначально не были таковыми, но, по крайней мере, в некоторых местах, были единственными формами новой религии, то есть для этих областей они были просто «христианством».
    Также существует вероятность, что их последователи ... с ненавистью и презрением смотрели на ортодоксов, которые были для них ложными верующими. Критики Бауэра, особенно британские ученые Тернер и Робертс, указали, что он упрощает ситуацию и не обращает внимания на свидетельства, не соответствующие его теории. Несомненно, предположение Бауэра, что в некоторых христианских группах те, кого позднее объявили «еретиками», составляли большинство, противоречит даже собственным заявлениям гностиков: они обычно характеризовали себя как «немногие» по отношению ко «многим». Но Бауэр, подобно Ионасу, открыл новый путь для понимания гностицизма.
    Находка в Наг-Хаммади открыла, как и предвидел Доресс, новую эпоху в исследованиях. Первой и самой важной задачей было сохранить и опубликовать сами тексты. Международная команда ученых, включавшая профессоров А. Гиломона и А.-Ш. Пюэша из Франции, Г. Квиспелла из Нидерландов, В. Тилля из Германии и И. Абд альМасиха из Египта, совместно опубликовала в 1959 году Евангелие от Фомы.
    Многие участники этой команды работали совместно с профессорами М. Малининым из Франции, Р. Кассером из Германии, Дж. Занди из Нидерландов и Р. Вильсоном из Шотландии над изданием текстов Кодекса I. Профессор Джеймс М. Робинсон, секретарь Международного Комитета по Кодексам Наг-Хаммади, собрал команду ученых из Европы, США и Канады для подготовки факсимильного издания фотографий и полного научного издания всей находки на коптском и английском языках. Робинсон послал копии рукописей и переводов коллегам в Берлин.

    Что может это богатство нового материала рассказать нам о гностицизме? Изобилие текстов – и их разнообразие – затрудняют обобщения, а прийти к консенсусу еще труднее. Признавая это, ныне большинство ученых согласны, что то, что мы называем «гностицизмом», было широким движением, вытекавшим из различных традиций.

    Некоторые тексты описывают многочисленные небеса, с магическими паролями для каждого, и этого уже ожидали ученые, знакомые с трудами критиковавших гностицизм отцов церкви, но многие другие, к их удивлению, не содержат ничего подобного. Большая часть открытой в Наг-Хаммади литературы, несомненно христианская, однако некоторые тексты не показывают христианского влияния. Некоторые позаимствованы непосредственно из языческих источников (и могут вовсе не быть «гностическими»), другие широко используют иудейские предания.

    По этой причине германский исследователь К. Кольпе поставил под сомнение исторический поиск «истоков гностицизма». Этот метод, настаивает Кольпе, ведет к бесконечному поиску постоянно удаляющихся «истоков» и ничего не добавляет к нашему пониманию того, чем же гностицизм был в действительности. Недавно несколько ученых начали поиск импульса для развития гностицизма не в понятиях его культурного происхождения, но в особых событиях или опыте. Профессор Р. М. Грант предположил, что гностицизм возник как реакция на разрушение традиционных религиозных представлений – иудейских и христианских – после разрушения Иерусалима
    римлянами в 70 году.
    Квиспелл предложил искать исток гностицизма в потенциально универсальном «опыте я», спроецированном в религиозную мифологию.
    Ионас предлагал типологическую схему, описывающую гностицизм как особый род философского мировоззрения. Британский ученый Э. Р. Доддс охарактеризовал гностицизм как движение, писания которого вытекали из мистического опыта. Гершом Шолем, выдающийся профессор иудейской мистики в Еврейском Университете в Иерусалиме, согласился с Доддсом, что гностицизм включает в себя мистическую спекуляцию и практику.

    Прослеживая современные развитию гностицизма эзотерические течения в раввинистических кругах, Шолем называет их формами «иудейского гностицизма».
    Сегодня те, кто исследует тексты Наг-Хаммади, озабочены не столько созданием всеобъемлющих теорий, сколько детальным анализом извлеченных из земли источников.
    Есть несколько различных видов исследования, каждый из которых рассматривает особые группы текстов, соответствующие поставленной задаче. Один из видов исследования, рассматривающий взаимоотношения гностицизма с эллинистической философией, в первую очередь обращает внимание на те тексты Наг-Хаммади, которые могут иллюстрировать эти взаимоотношения.
    Помимо Ганса Ионаса большой вклад в этот аспект исследования внесли британские ученые А. Д. Нок и А. Х. Армстронг, и такие американские исследователи, как профессора Бентли Лейтон из Йельского Университета и Гарольд Аттридж из Южного Методистского Университета. С другой стороны, профессор Мортон Смит из Колумбийского Университета, работы которого связаны с историей магии, исследует источники, свидетельствующие о магических практиках. Другое направление исследований рассматривает гностические тексты из библиотеки с формально-критической точки зрения. Начало этой работе положили Дж. М. Робинсон и Г. Кёстер в своей книге TrajectoriesThroughEarlyChristianity.
    Другие исследуют богатый символизм гностических текстов. Например, французский ученый М. Тардье проанализировал гностические мифы; профессор Шотрофф рассмотрел гностические
    рассказы о силах зла.
    Многие их американские коллеги внесли свой вклад в литературный анализ гностических источников. Профессор Ф. Перкинс исследовала их жанры и образность; профессор Джордж Мак-Рэй многое сделал для понимания гностических метафор, мифа и литературных форм; вместе с другими, включая Квиспелла и профессора Б.А. Пирсона, он продемонстрировал, как отдельные гностические мифы заимствуют традиционный для иудаизма материал. Третье направление исследования (которое зачастую тесно связано со вторым) рассматривает взаимоотношения гностицизма с его религиозным окружением.

    Тогда как Шолем, Мак-Рэй, Квиспелл, Пирсон (я называю только некоторых) продемонстрировали, что некоторые гностические источники широко ссылаются на иудейские предания, другие авторы поставили вопрос: что гностические тексты говорят нам об истоках христианства? Помимо перечисленных выше в поиске ответа на этот вопрос приняло участие множество ученых, включая профессоров Р. М. Гранта и Э. Ямаучи в США, Р. Вильсона в Шотландии, Г. К. Стида и Х. Чедвика в Англии, В. К. ван Унника в Нидерландах, А.-Ш. Пюэша и др. С. Петремен во Франции, А. Орбе в Испании, С. Араи в Японии, Ж. Менара и Ф. Виссе в Канаде, и в Германии, помимо участников BerlinerArbeitskreis, A. Бёлига и др. К. Кошорке. Поскольку мои собственные исследования также попадают в эту категорию, то есть гностицизм и раннее христианство, я выбрала в первую очередь христианские гностические источники в качестве основы для настоящей книги. Почти не рассматривая вопрос о происхождении гностицизма, я стремлюсь показать, как гностические формы христианства взаимодействовали с ортодоксией – и что это может рассказать нам об истоках самого христианства. Учитывая огромное количество исследований, этот очерк с необходимостью краток и неполон. Тем, кто пожелает более детально ознакомиться с проблематикой, неоценимую помощь окажет NagHammadiBibliography, публикуемая профессором Д. М. Шолером.73 Появляясь в регулярных приложениях к журналу NovumTestamentum, библиография Шолера насчитывает уже около четырех тысяч книг, изданий, статей и обзоров, опубликованных за последние тридцать лет исследования текстов Наг-Хаммади. Но даже открытые в Наг-Хаммади пятьдесят два произведения дают нам лишь слабый отблеск многогранности раннего христианского движения.
    Лишь теперь мы начинаем видеть, что то, что мы называем христианством, – и отождествляем с христианской
    традицией – в действительности представляет собой лишь небольшую выборку специфических источников, найденных среди десятков других.

    Кто сделал эту выборку и с какой целью? Почему другие произведения были отвергнуты и запрещены как «ересь»? Что сделало их настолько опасными? Ныне у нас впервые появилась возможность понять раннехристианскую ересь; впервые еретики могут говорить своими голосами. Несомненно, христиане-гностики высказывали идеи, вызывавшие ненависть у ортодоксов.

    Например, некоторые из гностических текстов задаются вопросом, действительно ли все страдание, труд и смерть происходят от человеческого греха, который, согласно версии ортодоксов, исказил первоначально совершенное творение. Другие говорят о женственном элементе в божестве, прославляя Бога как Отца и Мать. Иные предполагают, что воскресение Христа следует понимать символически, а не буквально. Некоторые радикальные тексты даже осуждают самих ортодоксов как еретиков, которые, «не зная таинства… хвалятся, что таинство истины принадлежит им одним».

    Подобные гностические идеи очаровали психоаналитика К. Г. Юнга: он считал, что они выражают «иную сторону сознания» – спонтанные, неосознанные мысли, которые любая ортодоксия требует подавлять.

    Но ортодоксия, как ее определяет апостольский символ веры, содержит идеи, которые сегодня многим из нас могут показаться еще более странными. Например, символ веры требует от христиан исповедовать, что Бог совершенно благ и, тем не менее, создал полный боли, несправедливости и смерти мир; что Иисус из Назарета был рожден от девственной матери и что, казненный по приказу римского прокуратора Понтия Пилата, Он поднялся из могилы «в третий день».

    Почему христианские церкви не только единодушно приняли эти удивительные представления, но и установили их как единственную правильную форму христианского учения? Историки традиционно говорили нам, что ортодоксия противостояла гностическим представлениям по религиозным и философским причинам. Конечно, но исследование вновь открытых гностических источников предполагает и другое измерение противостояния. Оно предполагает, что эти религиозные споры – вопросы о природе Бога или о Христе – одновременно обладали общественным и политическим значением, ставшим решающим для становления христианства как институциональной религии. Проще говоря, идеи, противоречившие этому становлению, были объявлены «ересью», а идеи, однозначно способствовавшие ему, стали «ортодоксией».

    Теперь, исследуя тексты из Наг-Хаммади наряду с источниками, прекрасно известными из тысячелетней ортодоксальной традиции, мы можем увидеть, как в становлении христианства религия переплеталась с политикой. Мы можем увидеть, например, политическое значение такого ортодоксального учения как телесное воскресение – и почему гностические представления о воскресении обладали противоположным значением. В ходе этого нам может открыться новая точка зрения на истоки христианства.

    продолжение следует.....
  2. Оффлайн
    Лакшми

    Лакшми Дятел

    Iisus-Hristos-pobeditel.jpg

    СПОР О ВОСКРЕСЕНИИ ХРИСТА: историческое событие или символ?



    «ИИСУС ХРИСТОС ВОССТАЛ ИЗ МОГИЛЫ», - с этого заявления началась христианская церковь.

    Это фундаментальный элемент христианской веры; конечно, самый радикальный.
    Другие религии отмечают циклы рождения и смерти: христианство утверждает, что в один уникальный исторический момент цикл пошел вспять и мертвый человек вернулся к жизни!

    Для последователей Иисуса это стало поворотным пунктом мировой истории, знаком ее приближающегося конца. Отныне ортодоксы исповедовали в символе веры, что Иисус из Назарета, «распятый и погребенный», воскрес «в третий день».
    Сегодня многие повторяют этот символ, не думая о том, что произносят, и не веря в это. Недавно несколько служителей, богословов и ученых поставили под сомнение буквальное понимание воскресения.
    Рассказывая об этой доктрине, они указывают, что психологически она обращается к нашим глубочайшим страхам и надеждам; чтобы объяснить ее, они предлагают символические истолкования.

    Но значительная часть ранней традиции буквально утверждает, что человек – Иисус – возвратился к жизни. Христианские рассказы делает необычными не заявление, что друзья «видели» Иисуса после смерти – истории с привидениями, галлюцинации и видения в те времена были общим местом – но то, что они видели действительно человека.
    Согласно Луке, сначала сами ученики в изумлении и ужасе при появлении среди них Иисуса решили, что видят призрак. Но Иисус сказал им: «Посмотрите на руки Мои и на ноги Мои; это Я Сам; осяжите Меня и рассмотрите; ибо дух плоти и костей не имеет, как видите у Меня». Поскольку они все еще не верили, он попросил какой-нибудь пищи; с изумлением они увидели, как он съел кусок печеной рыбы. Смысл ясен: ни один призрак не смог бы сделать этого. Если бы они сказали, что дух Иисуса живет, преодолев телесное тление, их современники согласились бы, что в этих рассказах есть смысл.
    За пятьсот лет до этого ученики Сократа заявили, что душа их учителя бессмертна. Но то, что говорили христиане, было иным и, в привычных понятиях, совершенно невероятным. Окончательность смерти, всегда бывшая частью человеческого опыта, изменялась. Петр противопоставляет царя Давида, который умер и был погребен, и могила которого хорошо известна, Иисусу, который после насильственной смерти восстал из могилы, «потому что ей невозможно было удержать Его» – то есть смерти.

    Лука говорит, что Петр отверг метафорическое истолкование события, о котором свидетельствовал: «[Мы] с Ним ели и пили, по воскресении Его из мертвых».
    Блестяще одаренный писатель Тертуллиан (ок. 190 года), обращаясь к большинству, определяет ортодоксальную позицию: как Христос телесно восстал из могилы, так каждый верующий должен ожидать воскресения плоти.
    Он не оставляет места для сомнений. Он повторяет, что говорит не о бессмертии души: «Что до спасения души, то, я полагаю, нет нужды останавливаться на нем особо. Ибо почти никто из еретиков не отрицает его,– как бы им того ни хотелось». Воскресает «плоть, пропитанная кровью, утвержденная костями, пронизанная нервами, оплетенная жилами, которая способна была родиться и умереть… Плоть без сомнения человеческая».

    Тертуллиан ожидает, что идея Христовых страстей, смерти и воскресения шокирует его читателей; он настаивает, что «это совершенно достоверно, ибо абсурдно!»
    Но некоторые христиане – которых он называет еретиками – не согласились. Не отрицая воскресения, они отвергли его буквальное истолкование; некоторые находили его «чрезвычайно отталкивающим, отвратительным и невозможным».
    Христиане-гностики объясняют воскресение по-разному. Некоторые говорят, что человек, переживающий опыт воскресения, не видит Христа, физически вернувшегося к жизни, скорее, он встречается с Христом на духовном уровне. Это может происходить в снах, в экстатическом трансе, в видениях или в моменты духовного просветления.
    Но ортодоксы осуждают все подобные объяснения; Тертуллиан объявляет, что всякий, отрицающий воскресение плоти, – еретик, а не христианин.

    Почему ортодоксальная традиция приняла буквальное понимание воскресения? Вопрос становится еще более трудным, если мы посмотрим, что говорит об этом Новый Завет. Некоторые рассказы, подобно уже упоминавшейся истории Луки, сообщают, как Иисус является своим ученикам в образе, знакомом им по его земной жизни; он ест с ними и предлагает им прикоснуться к себе, чтобы доказать, что он « не призрак».

    Иоанн рассказывает похожую историю: Фома заявляет, что не поверит в воскресение Иисуса, пока сам не увидит и не прикоснется к нему. Явившись, Иисус говорит Фоме: «подай перст твой сюда и посмотри руки Мои; подай руку твою и вложи в ребра Мои; и не будь неверующим, но верующим».
    Но другие истории, прямо противоположные этим, предполагают другое понимание воскресения.

    khristos_voskres.jpg

    И Лука, и Марк рассказывают, что Иисус являлся «в ином образе» – не в своем былом земном образе – двум ученикам, когда они шли по дороге в Эммаус. Лука говорит, что ученики, глубоко опечаленные смертью Иисуса, беседовали со странником, очевидно, несколько часов. Они пригласили его поужинать, и только когда он, сев рядом с ними, благословил хлеб, они узнали Иисуса. В этот момент «Он стал невидим для них».

    Также и Иоанн непосредственно перед историей о «неверующем Фоме» помещает рассказ совсем иного рода: Мария Магдалина, оплакивая Иисуса возле его могилы, видит человека, которого она сначала приняла за садовника. Когда он произносит ее имя, она узнает Иисуса, – но он запрещает ей прикасаться к себе.
    (Иоанн 20:27. Марк 16:12; Лука 24:13-32. Лука 24:31. Иоанн 20:11-17).

    Итак, если некоторые новозаветные истории утверждают буквальное понимание воскресения, то другие предоставляют почву для иных истолкований. Можно предположить, что в моменты величайшего эмоционального напряжения люди ощущали присутствие Христа. Опыт Павла может быть понят в этом ключе. Когда он шел по дороге в Дамаск, полный решимости арестовать христиан, «внезапно осиял его свет с неба. Он упал на землю» и услышал голос Иисуса, упрекающий его за задуманное гонение.

    Одна версия этой истории сообщает: «Люди же, шедшие с ним, стояли в оцепенении, слыша голос, а никого не видя»; другая говорит противоположное (как пересказывает Лука, Павел сказал, что «бывшие же со мною свет видели, и пришли в страх; но голоса говорившего мне не слыхали»).
    Позднее сам Павел, конечно, защищал учение о воскресении как фундаментальное для христианской веры. Но, хотя его рассуждения часто считают аргументом в пользу телесного воскресения, заключает он словами: «скажу вам, братия, что плоть и кровь не могут наследовать Царствия Божия, и тление [то есть смертное тело] не наследует нетления».Павел описывает воскресение как «таинство», преображение от физического существования к духовному бытию.

    Если новозаветные рассказы допускают различные истолкования, почему ортодоксы во втором столетии настаивали на буквальном понимании воскресения и отбрасывали все иные понимания как еретические? Полагаю, мы не сможем адекватно ответить на этот вопрос, пока рассматриваем учение только с точки зрения его религиозного содержания. Но обратившись к его практическому значению для христианского движения, мы увидим, что доктрина воскресения плоти парадоксальным образом обладала важнейшей политической функцией: она узаконивала авторитет определенных людей, претендовавших – как преемники апостола Петра – на исключительное лидерство над всеми церквями. Начиная со второго столетия эта доктрина придавала законную силу апостольской преемственности епископов, поныне являющейся основанием власти пап.

    Христиане-гностики, объяснявшие воскресение иначе, не претендовали на власть: заявив о своем первенстве, они были отвергнуты как еретики. Добиться политического и религиозного авторитета было не просто. Мы уже отмечали, что в ранние годы христианского движения процветали различные формы христианства. Сотни странствующих проповедников заявляли, что учат «истинному учению Христа», и разоблачали друг друга как обманщиков.
    В церквях, рассеянных от Малой Азии и Греции до Иерусалима и Рима, христиане разделялись в спорах о лидерстве. Все заявляли, что представляют «подлинную традицию». Как могли христиане разрешить эти недоумения? Единственным авторитетом, который все они признавали, был сам Иисус. Даже во время его жизни, в маленькой группе, путешествовавшей с ним по Палестине, никто не ставил под сомнение авторитет Иисуса и никто не пытался с ним сравняться. Будучи независимым и решительным лидером, Иисус порицал подобные попытки среди своих последователей.
    Марк рассказывает, что, когда (Деяния 9:3-4.I Коринфянам 15:50.) Иаков и Иоанн подошли к нему, чтобы попросить для себя особого места, он резко высказался против их честолюбия: Вы знаете, что почитающиеся князьями народов господствуют над ними, и вельможи их властвуют ими. Но между вами да не будет так: а кто хочет быть большим между вами, да будем вам слугою; и кто хочет быть первым между вами, да будет всем рабом.

    После казни Иисуса его потрясенные горем и опасающиеся за свою жизнь последователи рассеялись. Большинство признало, что их враги были правы, – движение погибло вместе со своим основателем. Но вскоре их потрясли удивительные новости. Лука рассказывает, как они услышали, что «Господь истинно воскрес и явился Симону [Петру]!» Что он сказал Петру? Рассказ Луки внушил последующим поколениям христиан, что он назвал Петра Своим преемником, передав лидерство ему. Матфей говорит, что еще при своей жизни Иисус решил, что Петр, «камень», должен стать основанием будущей церкви.
    Только Иоанн говорит, что сказал воскресший Иисус: он сказал Петру, что тот должен занять Его место как «пастырь стада».
    Оставаясь на исторической почве, мы не сможем ни подтвердить, ни опровергнуть этого рассказа. У нас есть только вторичные свидетельства верующих, которые принимают его, и скептиков, которые отвергают его. Но нам известен исторический факт, что несколько учеников – и среди них Петр – заявили, что воскресение было.

    И, что еще важнее, нам известен результат: вскоре после смерти Иисуса Петр принял руководство группой на себя. Согласно Иоанну, он получил свой авторитет из единственного источника, который группа признавала, – от самого Иисуса.
    Что связывало собравшуюся вокруг Иисуса группу с всемирной организацией, развившейся за сто семьдесят лет после его смерти в трехчастную иерархию из епископов, священников и дьяконов? Христиане последующих поколений утверждали, что это была весть о возвращении Иисуса к жизни! Германский ученый Ганс фон Кампенхаузен говорит, что Петр стал первым лидером христианской общины, поскольку «Петр был первым, кому Иисус явился после воскресения».

    Alexander_Ivanov_The_Appearance_of_Christ_to_1404.jpg

    Можно оспорить заявление Кампенхаузена на основании свидетельства Нового Завета: Евангелия от Марка и Иоанна называют первым свидетелем воскресения Марию Магдалину, а не Петра.
    Но возводящие свое происхождение к Петру ортодоксальные церкви развили предание – поддерживаемое по сей день среди католиков и некоторых протестантских церквей – что именно Петр был «первым свидетелем воскресения» и, следовательно, законным лидером церкви.

    Уже во втором столетии христиане осознавали возможные политические последствия того, кто «первым увидел воскресшего Господа»: в Иерусалиме, где брат Иисуса, Иаков, успешно соперничал с авторитетом Петра, предание утверждало, что именно Иаков, а не Петр (и уж конечно, не Мария Магдалина), был «первым свидетелем воскресения». (Марк 10:42-44. Лука 24:34. Матфей 16:13-19. Иоанн 21:15-19).

    Новый Завет свидетельствует, что помимо Петра Иисус являлся и многим другим – Павел говорит, что однажды он явился пятистам людям одновременно. Но, начиная со второго века, ортодоксальные церкви развили представление, что только некоторые явления после воскресения наделили авторитетом тех, кто их видел.

    Это были явления Иисуса Петру и «одиннадцати» (ученики минус Иуда Искариот, который предал Иисуса и покончил с собой).
    14959662751_b49a2211eb_b.jpg

    Ортодоксы отметили рассказ Матфея, как воскресший Иисус объявил «одиннадцати», что теперь его власть достигла космических масштабов: «дана Мне всякая власть на небе и на земле». Затем он передал эту власть «одиннадцати ученикам».
    Лука также замечает, что, хотя многие другие знали Иисуса и даже были свидетелями его воскресения, только «одиннадцать» заняли положение официальных свидетелей – и, следовательно, стали официальными лидерами всей общины.
    Лука рассказывает, что Петр, действуя как признанный лидер, предложил, чтобы двенадцатый человек «принял служение», которое оставил Иуда Искариот, и этим восстановил число «двенадцати».
    Но, чтобы наделить его авторитетом, Петр объявил, что один из тех, которые находились с нами во все время, когда пребывал и обращался с нами Господь Иисус, начиная от крещения Иоаннова до того дня, в который Он вознесся от нас, был вместе с нами свидетелем воскресения Его.
    Матфей, отвечавший этим требованиям, был избран и «сопричислен к одиннадцати апостолам».
    После сорока дней, завершив передачу власти, воскресший Господь внезапно лишил их своего телесного присутствия, и они с изумлением наблюдали, как он возносится на небеса.
    Лука, рассказывающий эту историю, считает ее важнейшим событием. Отныне, пока мир существует, никто и никогда не сможет ощутить присутствия Христа так, как двенадцать учеников при его жизни – и в течение сорока дней после смерти.
    После этого, рассказывает Лука, другие получали лишь менее прямые формы общения со Христом. Лука допускает, что Стефан имел видение Иисуса «стоящего одесную Бога», что Павел впервые столкнулся с Иисусом в драматическом видении, а позднее в трансе (Лука утверждает, что передает его слова: «Когда же я возвратился в Иерусалим и молился в храме, пришел я в исступление, и увидел Его, и Он сказал мне»).
    Конечно, рассказ Луки подразумевает, что эти случаи не могут сравниться с событиями, засвидетельствованными Двенадцатью. Прежде всего, это произошло с людьми, не вошедшими в число Двенадцати. Во-вторых, они произошли после телесного вознесения Иисуса на небеса. В-третьих, хотя видения, сны и экстатические состояния несут в себе следы духовного присутствия Христа, опыт Двенадцати полностью отличен.
    Только они, знавшие Иисуса во время его жизни, могут свидетельствовать о тех уникальных событиях, которые известны им из первых рук – и о воскресении из мертвых и полном, физическом присутствии с ними.

    Что бы мы ни думали об историчности ортодоксальной версии, можно восхищаться ее изобретательностью, поскольку эта теория – что весь авторитет вытекает из опыта нескольких апостолов, видевших воскресшего Христа, опыта, ныне закрытого навсегда, – имеет огромное значение для политической структуры общины.
    Во-первых, как отметил германский ученый Ганс Холл, она ограничивает круг лидеров маленькой группой лиц, обладающих неоспоримым авторитетом.
    Во-вторых, она предполагает, что только апостолы вправе назначать будущих лидеров как своих преемников. Во втором столетии христиане воспользовались рассказом Луки, чтобы установить особую, ограниченную цепь руководства для будущих поколений христиан. Любой потенциальный лидер общины должен был получить, или заявить, что получил, свою власть от апостолов. Конечно, с ортодоксальной точки зрения, никто никогда не мог претендовать на равный с ними авторитет – и тем более, поставить его под сомнение. То, что испытали и засвидетельствовали апостолы, не способны испытать их преемники; они должны лишь верить, хранить и передавать грядущим поколениям апостольское свидетельство.

    Эта теория оказалась необычайно успешной: уже почти две тысячи лет ортодоксы придерживаются взгляда, что только апостолы обладают определенным религиозным авторитетом, и что их законными наследниками являются только священники и епископы, возводящие свое рукоположение к апостольской преемственности.
    Даже сегодня папа возводит свое назначение – и первенство, на которое он претендует, – к самому Петру, «первому из апостолов», поскольку он был «первым свидетелем воскресения».

    Но христиане-гностики отвергли теорию Луки. Некоторые гностики называли буквальное понимание воскресения «верой глупцов».
    Воскресение, утверждали они, не было уникальным событием прошлого: напротив, оно символизировало, как присутствие Христа может быть пережито в настоящем. Они имели в виду не физическое зрение, а духовное видение. Они указывали, что многие свидетели событий жизни Иисуса оставались слепы к их смыслу. Сами ученики зачастую не понимали, что говорил Иисус: те, кто объявил, что их умерший учитель физически вернулся к жизни, приняли духовную истину за действительное событие.
    Но истинный ученик может никогда не видеть земного Иисуса, родившись не вовремя, как Павел говорит о себе.

    Но эта физическая невозможность может стать духовным преимуществом: люди подобные Павлу впервые встречаются со Христом на уровне внутреннего опыта. Как можно пережить присутствие Христа? Автор Евангелия от Марии, одного из немногих гностических текстов, открытых до Наг-Хаммади, описывает явления после воскресения как видения, полученные в снах или в экстатическом трансе.
    Это гностическое Евангелие напоминает о записанном Марком и Иоанном предании, что Мария Магдалина была первой, кто увидел воскресшего Христа.
    Иоанн говорит, что Мария увидела Иисуса утром его воскресения, а остальным ученикам он явился только позже, вечером того же дня. Согласно Евангелию от Марии, Мария Магдалина, видя Господа в видении, спрашивает его: «видящий видение видит его душой или духом?» Он ответил, что видящий воспринимает умом.

    Открытое в Наг-Хаммади Откровение Петра рассказывает, как Петр в глубоком трансе видел Христа, который объяснил ему: «Я разумный Дух, полный сияющего света».

    Гностические рассказы часто упоминают, что присутствие Христа было связано с сильными чувствами – ужасом, трепетом, горем и радостью. Но эти гностические писатели не отбрасывают видения как фантазии или галлюцинации. Они уважают – даже чтят – подобный опыт, посредством которого духовная интуиция раскрывает понимание природы реальности.

    Некий гностический наставник, чье Слово о Воскресении, письмо к Регину, его ученику, было найдено в Наг-Хаммади, говорит: «не думай о воскресении, что это призрак, фантазия! Это не призрак, но истина. Скорее уж должно сказать, что мир – призрак, более, чем воскресение».
    Подобно буддийскому наставнику, учитель Регина, оставаясь анонимным, продолжает разъяснять, что обычное человеческое существование это духовная смерть. Но воскресение это момент просветления: «это … явление Сущего … и перемена [метаболе – изменение, преображение] в новое».

    Осознающий это становится духовно живым. Это означает, объясняет он, что ты можешь быть «воскресшим из мертвых» прямо сейчас: «То, о чем ты стараешься научиться, – телесная оболочка, то есть ветхость; и ты остаешься тленным… Почему же ты не видишь себя самого воскресшим?»

    Третий текст из Наг-Хаммади, Евангелие от Филиппа, выражает этот же взгляд, высмеивая невежественных христиан, понимающих воскресение буквально: «Говорящие, что умрут сначала и воскреснут, заблуждаются». Напротив, они должны «обрести воскресение», пока они живы. Автор иронично говорит, что «необходимо воскреснуть в этой плоти, ибо все пребывает в ней».

    Возможность встретиться с воскресшим Христом в настоящем интересовала этих гностиков намного больше, чем события прошлого, приписанные «историческому Иисусу».

    Евангелие от Марии иллюстрирует контраст ортодоксальной и гностической точек зрения. Рассказ напоминает рассказ Марка: Воскреснув рано в первый день недели, Иисус явился сперва Марии Магдалине… Она пошла и возвестила бывшим с Ним, плачущим и рыдающим; но они, услышав, что Он жив и она видела Его, – не поверили.
    Евангелие от Марии начинается с того, что ученики оплакивают смерть Иисуса и боятся за свою собственную жизнь. Затем Мария Магдалина встает, чтобы ободрить их, напомнив о постоянном присутствии Христа с ними: «Не плачьте и не печальтесь и не будьте малодушны! Ведь вся милость пребудет с вами и защитит вас». Петр предлагает Марии: «Скажи нам слова Спасителя, которые ты помнишь», но, к удивлению Петра, Мария не рассказывает истории из прошлого; напротив, она объясняет, что только что видела Господа в видении и хочет рассказать, что он открыл ей.

    Сказав это, Мария умолкла, так как Спаситель говорил с ней до этого места. Андрей же ответил и сказал братьям: «Что вы скажете о том, что она рассказала? А я не верю, что Спаситель сказал это, ведь эти учения – иные мысли». Петр соглашается с Андреем, поднимая на смех саму мысль, что Мария действительно видела Господа в своем видении. Затем, продолжается история, Мария расплакалась и сказала Петру: «Брат мой Петр, неужели ты думаешь, что я придумала это сама, в сердце своем?! Или я лгу о Спасителе?»
    Левий ответил и сказал Петру: «Петр! От века ты гневаешься. Вижу тебя ныне мучающим женщину, как будто вы противники. Но если Спаситель сделал ее достойной, кто же ты, чтобы отвергнуть ее?»
    В конце Мария, отстоявшая свою позицию, присоединяется к остальным апостолам, и они идут проповедовать.

    Петр, очевидно отстаивающий ортодоксальные взгляды, смотрит в прошлое и с подозрением относится к тем, кто «видит Господа» в видениях; Мария, представляющая гностиков, говорит об опыте продолжающегося присутствия Христа.
    Эти гностики признавали, что их теория, как и теория ортодоксов, обладает политическим значением. Она предполагает, что каждый, кто «видит Господа» внутренним видением, может заявить, что его власть равна, или даже превосходит власть Двенадцати. Автор Евангелия от Марии мог отметить, что ни Марк, ни Иоанн не указывают, что воскресший Иисус физически явился Марии.
    Рассказ Марка, который добавляет, что позднее Иисус явился « в ином образе», позволяет предположить, что Иисус был развоплощен и принимал различные образы, чтобы стать видимым. Рассказ Иоанна упоминает, что Иисус запретил Марии прикасаться к себе – в противоположность историям, говорящим, что он предлагал ученикам прикоснуться к себе, чтобы доказать, что он «не призрак».

    Рассмотрим политический смысл Евангелия от Марии: Петр и Андрей, представляющие здесь лидеров ортодоксальной группы, обвиняют Марию – гностика – в том, что она ссылается на видение Господа, чтобы оправдать свои странные идеи, фантазии и ложь, которую она выдумала и приписывает божественному вдохновению.

    У Марии, с ортодоксальной точки зрения, нет прав на лидерство: она не одна из «двенадцати». Но как Мария противостоит Петру, так гностики следовали ее примеру и бросали вызов власти священников и епископов, заявлявших, что они преемники Петра.
    Нам известно, что именно так гностические наставники оспаривали ортодоксов. Тогда как ортодоксы опирались только на общее, экзотерическое учение, которое Христос и его апостолы предлагали «многим», христиане-гностики предлагали свое тайное учение, известное лишь немногим. Гностический наставник и поэт Валентин (ок. 140 г.) указывает, что даже во время своей жизни Иисус делился с учениками некими таинствами, которые хранил от внешних.
    Согласно новозаветному Евангелию от Марка, Иисус сказал ученикам: … «вам дано знать тайны Царствия Божия, а тем внешним все бывает в притчах; так что они своими глазами смотрят, и не видят; своими ушами слышат, и не разумеют, да не обратятся, и прощены будут им грехи».

    Матфей также рассказывает, что, обращаясь к народу, Иисус говорил только притчами; когда его ученики спросили о причине этого, он ответил: «вам дано знать тайны Царствия Небесного, а им не дано»

    Согласно гностикам, некоторые из учеников, следуя его наставлениям, сохранили тайное эзотерическое учение Иисуса: это учение они сообщали лишь с глазу на глаз, тем, кто доказал свой духовный возраст и был поэтому готов для «посвящения в гнозис» – то есть в тайное знание. Они утверждали, что и после распятия воскресший Христос продолжал являться некоторым ученикам, открывая им в видениях новые божественные таинства.
    Павел, иносказательно упоминая о себе в третьем лице, говорит, что «в теле ли – не знаю, вне ли тела – не знаю: Бог знает, восхищен был до третьего неба». Там, в экстатическом трансе, он слышал «неизреченные слова, которых человеку нельзя пересказать»
    Павел говорит, что благодаря своему духовному общению со Христом открыл «сокровенные таинства» и «тайную премудрость», которой делится только с теми христианами, кого считает «совершенными», но не с каждым.

    Многие современные ортодоксальные библеисты следуют за Рудольфом Бультманом, который утверждал, что сам Павел не имел в виду того, что сказано в этом отрывке.
    Они заявляют, что Павел не претендовал на обладание тайным преданием, поскольку это очевидно заставило бы Павла звучать слишком «гностически». Недавно профессор Робин Скроггс высказал противоположную точку зрения, указав, что Ириней, Против ересей Павел ясно говорит, что обладает тайной премудростью.

    В древности христиане-гностики пришли к такому же выводу. Гностический поэт Валентин, приехавший из Египта, чтобы учить в Риме (ок. 140 г.), заявлял, что получил тайное учение Павла от одного из его учеников, Феоды. Последователи Валентина говорят, что только их собственные Евангелия и откровения открывают эти тайные учения. Эти произведения рассказывают бесконечные истории о воскресшем Христе – духовном существе, которое представлял Иисус, – и который интересовал их намного больше, чем простой человек Иисус, темный рабби из Назарета.
    Поэтому гностические писания не следуют образцу новозаветных Евангелий. Вместо того, чтобы рассказывать историю Иисуса биографически, от рождения до смерти, гностические рассказы начинаются там, где другие заканчиваются – с историй о духовном Христе, являющемся своим ученикам.

    Апокриф Иоанна, например, начинается с рассказа Иоанна о том, как после распятия он шел в «великой скорби»: Тотчас… вот – небеса раскрылись, и осветилось все творение, которое под небом, и содрогнулся мир. Я испугался, и вот – я увидел в свете Ребенка… Когда я увидел Его, Он стал как взрослый, и он изменил свой образ, став как старец. Это не было множеством передо мной и было видом многообразным в свете. Образы являлись один из другого, и вид был тремя образами
    Когда он удивился, явление сказало: «Иоанн, Иоанн, почему ты сомневаешься и почему испуган? Разве ты чужд виду этому? Не будь малодушен!.. Я – пребывающий с вами во всякое время… Ныне Я пришел научить тебя, что есть, и что было, и чему надлежит быть…»

    Послание Петра к Филиппу, также открытое в Наг-Хаммади, рассказывает, что, когда после смерти Иисуса ученики молились на Елеонской горе, явился великий свет, так что гора осветилась от взгляда Того, Кто явился, и Глас воззвал к ним, говоря: «Слушайте … Я – Иисус Христос, пребывающий с вами вовеки!»

    2945180_800.jpg

    Затем, когда ученики спросили его о тайнах вселенной, «глас явился им из света», отвечая им. Премудрость Иисуса Христа рассказывает похожую историю. Здесь вновь, когда ученики после смерти Иисуса собираются на горе, «явился Спаситель не в первом Своем образе, но в Духе незримом, и Его облик был как великий ангел света».

    Отвечая на их изумление и ужас, он улыбается и предлагает научить их о «тайнах святого домостроительства» вселенной и ее судьбе.

    Контраст с ортодоксальным взглядом потрясающий. Здесь Иисус появляется не в знакомом ученикам обычном человеческом облике – и вообще не в телесном образе. Он либо появляется в световом видении, говоря из света, либо преображается во множество форм.

    Евангелие от Филиппа поднимает эту же тему: ведь Он не явился как Он есть, но явился, как они смогли бы увидеть Его. Этим же всем Он явился: явился взрослым как взрослый, явился детям как дитя, явился ангелам как ангел и людям как человек.
    Несовершенным ученикам Иисус является как дитя; совершенным – как старец, символ мудрости.
    Как говорит гностический наставник Феодот: «Ведь Господь познается каждым в меру его возможностей и не всеми одинаково».

    Лидеры ортодоксии, включая Иринея, обвиняли гностиков в обмане. Тексты, подобные открытым в Наг-Хаммади – Евангелию от Фомы, Евангелию от Филиппа, Посланию Петра к Филиппу и Апокрифу Иоанна – доказывали, если верить Иринею, что еретики пытались выдать за «апостольское» то, что изобрели сами. Он заявляет, что последователи гностического наставника Валентина, без всякого страха предлагают свои сочинения и хвалятся, что имеют больше Евангелий, чем сколько их есть… так что у них и Евангелия нет без богохульства. Ибо… выставляемое ими Евангелие… вовсе не сходно с теми, которые нам преданы апостолами.

    Состоятельность четырех Евангелий, говорит Ириней, доказывает то, что они были написаны учениками Иисуса и их последователями, которые сами были свидетелями описываемых событий. Современные исследователи Библии поставили под сомнение эту точку зрения: сегодня лишь немногие верят, что Евангелия Нового Завета действительно написаны современниками Иисуса. Хотя Ириней, отстаивая их исключительную легитимность, настаивал, будто они были написаны учениками Иисуса, мы практически ничего не знаем о тех, кто написал Евангелия, названные именами Матфея, Марка, Луки и Иоанна.
    Нам известно только, что эти произведения были приписаны апостолам (Матфею и Иоанну) и последователям апостолов (Марку и Луке).
    Гностические авторы точно так же приписывали свои тайные писания различным ученикам. Подобно авторам новозаветных Евангелий они могли получить часть своего материала из раннего предания.
    Но в ряде случаев обвинение, что гностики записывают изобретенное ими самими, содержит долю истины: некоторые гностики открыто признавались, что получили свой гнозис из своего собственного опыта.

    Как, например, живший во втором столетии христианин мог написать Апокриф Иоанна? Мы могли бы представить автора в ситуации, в которой он описывает Иоанна в начале книги: смущенный сомнениями, он начинает обдумывать смысл миссии и судьбы Иисуса. В процессе внутреннего вопрошания ответы могут спонтанно прийти на ум; могут явиться изменяющиеся образы. Тот, кто рассматривает этот процесс не с точки зрения современной психологии, как деятельность воображения или бессознательного, а в религиозных понятиях, может пережить этот опыт как духовное общение со Христом.

    Рассматривая свое общение со Христом как продолжение того, что испытали ученики, автор, перенося свой «диалог» в литературную форму, мог передать им роль вопрошающих. Немногие его современники – кроме разве что ортодоксов, которых он считал «буквалистами» – обвинили бы его в подлоге; скорее, заглавия этих работ указывают, что они были написаны «в духе» Иоанна, Марии Магдалины, Филиппа или Петра. Приписывание произведения особому апостолу может иметь символическое значение. Название Евангелия от Марии предполагает, что его откровение происходит из прямого, близкого общения со Спасителем. Намеки на романтические отношения между ним и Марией Магдалиной могут указывать на мистическое общение; в истории мистики многих традиций использовали сексуальные метафоры для описания своего опыта.

    Названия Евангелия от Фомы и Книги Фомы (приписанной «близнецу» Иисуса) могут предполагать, что «ты, читатель, близнец Иисуса». Тот, кто поймет эти книги, подобно Фоме открывает, что Иисус его «близнец», его духовное «второе я». Слова Иисуса к Фоме обращены к читателю: «И поскольку сказано, что ты Мой близнец и Мой друг истинный, исследуй себя и познай, кто ты... Я – Знание Истины. И пока ты идешь со Мной, даже если ты незнающий, ты уже знаешь. И назовут тебя знающим себя самого, ибо не познавший себя не познал ничего, познавший же себя самого уже получил также знание о глубине всего».

    Подобно нынешним художественным кругам, гностики считали способность к оригинальному творчеству знаком каждого, кто становится духовно живым. Подобно ученикам художника или писателя, каждый из них стремился выразить свое восприятие, пересматривая и изменяя то, чему был научен. Тот, кто просто повторял слова наставника, считался не достигшим совершенства.
    Епископ Ириней жалуется, что каждый из них, по мере сил, каждый день рождает что-либо более новое; ибо у них не почитается совершенным, кто не производит таких великих лжей!
    Он настаивает, что они «выставляют себя изобретателями и создателями этого мечтательного вымысла», и обвиняет их в создании новых форм мифологической поэзии.
    Без сомнения, он прав: гностическая литература первого и второго веков включает несколько замечательных поэм, таких, как «Хоровод вокруг креста» и «Гром, Разум совершенный».
    Наиболее отвратительным, с его точки зрения, было то, что они не подтверждали свои произведения ничем кроме собственной интуиции. Если их спросить, «они или начнут перечислять человеческие страсти, или же заведут речь о гармонии в творении».

    Они достойны порицания за то, что … изображают чувства и страсти людей и действия ума … то, что бывает у людей, и что они испытывают в самих себе, приписывают Божественному разуму.
    На этой основе, подобно художникам они выражают свое собственное понимание – свой гнозис – создавая новые мифы, поэмы, обряды, «диалоги» с Христом, откровения и рассказы о своих видениях.
    Подобно баптистам, квакерам и многим другим, гностики были убеждены, что каждый принявший духа прямо общается с божеством.
    Один из учеников Валентина, гностический наставник Гераклеон (ок. 160 г.) говорит, что «ведь люди сначала людьми ведомые уверовали в Спасителя», а затем «через саму истину уверовали».

    Так его учитель Валентин говорил, что сперва узнал тайное учение Павла, а затем получил видение, ставшее источником его собственного гнозиса: Он увидел новорожденного младенца, и когда он спросил, кто это, дитя ответило: «Я Логос».
    Другой ученик Валентина, Марк (ок. 150 года), сам ставший наставником, рассказывает, как он пришел к познанию истины. Он говорит, что видение низошло к нему … в образе женщины … и раскрыла ему, что такое она сама, и изложила ему исключительно одному приведение в бытие всего, чего не открывала никогда никому ни из богов, ни из людей. Затем явление сказало ему: «Хочу показать тебе и самую Истину, ибо я низвела ее из вышних жилищ, чтобы ты увидел ее нагую и узнал красоты ее».
    И так, добавляет Марк, «нагая Истина» пришла к нему в образе женщины, открывая свои тайны. Марк, в свою очередь, надеялся, что каждый, кого он посвящает в гнозис, сможет пережить подобный опыт.

    В обряде посвящения, после призывания духа, он приказывал кандидату пророчествовать, чтобы показать, что он получил прямой контакт с божеством. Что отличает этих гностиков от тех, кто в течение всей истории христианства говорил, что имел особые видения и откровения, и кто выражал это в искусстве, поэзии и мистической литературе? Католики и протестанты, стоящие на ортодоксальных позициях, считают, что получаемые ими откровения должны подтверждаться апостольской традицией: это, соглашаются они, устанавливает пределы христианской веры. Первоначальное учение апостолов остается критерием; то, что отклоняется – ересь. Епископ Ириней заявляет, что апостолы, как богач в сокровищницу, вполне положили в [церковь] все, что относится к истине, так что всякий желающий берет из нее питие жизни.
    Ортодокс верит «одной и единственной истине от апостолов, которая передана церкви», и не принимает никаких Евангелий, кроме четырех новозаветных, которые служат каноном (буквально «мерой») для измерения всех будущих учений и практик.
    Но христиане-гностики, которым противостоял Ириней, полагали, что намного превзошли первоначальное учение. Как сегодня многие люди считают, что новейшие эксперименты в науке или психологии превзойдут более ранние, так гностики ожидали, что настоящее и будущее принесут продолжающееся возрастание знания. Ириней использует это, как доказательство их дерзости: Они провозглашают себя совершенными, так что никто, ни даже Павел или Петр или другой кто из апостолов не может сравниться с ними по величию знания… Они воображают, что они сами открыли больше, чем апостолы, и что апостолы проповедовали Евангелие, все еще находясь под влиянием иудейских мнений, но сами они мудрее и разумнее апостолов.

    И те, кто считал себя «мудрее апостолов», конечно же, считали себя «мудрее священников». Ведь то, что эти гностики говорят об апостолах – особенно о Двенадцати – выражает их отношение к священником и епископам, которые заявляют, что принадлежат к ортодоксальной апостольской преемственности.
    Но, несмотря на это подчеркивание свободы творчества, некоторые гностические наставники – не слишком последовательно – указывали на свои собственные, тайные источники «апостольского предания».
    Гностический наставник Птолемей объясняет Флоре, женщине, которую считает потенциальной посвященной, что «и мы приняли» апостольское предание по преемству от наставников – которое, как он говорит, предлагает эзотерическое дополнение к каноническому собранию слов Иисуса.
    Гностические авторы часто приписывают свои собственные предания лицам, находящимся вне круга Двенадцати – Павлу, Марии Магдалине и Иакову. Некоторые утверждают, что Двенадцать – включая Петра – не получили гнозиса, когда первыми засвидетельствовали воскресение Христа.

    Другая группа гностиков, названная сифианами, поскольку они отождествляли себя с сынами Сифа, третьего сына Адама и Евы, говорит, что апостолы, обманутые «величайшим заблуждением», вообразили, что Христос воскрес из мертвых в телесном образе. Но воскресший Христос явился «немногим из своих учеников, которых считал способными к пониманию таких великих таинств», и научил их понимать воскресение духовно, а не физически.
    Более того, как мы уже видели, Евангелие от Марии изображает Марию Магдалину (которую ортодоксы никогда не считали апостолом) удостоенной видений и понимания, намного превосходящего понимание Петра.

    Беседа Спасителя превозносит ее как выдающегося апостола; она «женщина, понявшая все».
    Валентин заявляет, что его апостольское предание идет от Павла – также не принадлежащего к Двенадцати, но одному из величайших авторитетов у ортодоксов и автора, наиболее широко (после Луки) представленного в Новом Завете. Другие гностики объясняют, что некоторые из Двенадцати позднее получили особые видения и откровения, и так достигли просветления.
    Откровение Петра описывает как Петр в глубоком трансе переживает явление Христа, открывающего его глаза на духовное понимание: [Спаситель] сказал мне: ... «положи свои руки на глаза с одеждой твоей и скажи, что ты видишь». Я же, сделав это, не увидел ничего. Я сказал: «Ничего не видно». Вновь сказал Он мне: «Сделай это опять». И был у меня страх с радостью, ибо я увидел свет новый, больший света дня. После этого он сошел на Спасителя, и я рассказал Ему о том, что увидел».
    Апокриф Иакова рассказывает, как «двенадцать учеников сидели все вместе, друг c другом, вспоминая то, что Спаситель говорил каждому из них, тайно или явно, занося это в книги».
    Но, явившись, Христос избрал Петра и Иакова и отвел их в сторону от остальных, чтобы рассказать то, о чем другие не должны знать.
    Любая версия этой теории имеет одно и то же значение: она отстаивает превосходство гностических форм тайного предания – и, следовательно, гностических наставников, – над священниками и епископами, которые могут предложить только «общее» предание.
    Более того, поскольку более ранние предания, с этой точки зрения, в лучшем случае неполны, а в худшем просто ложны, христиане-гностики последовательно обращались к своему собственному духовному опыту – своему собственному гнозису – чтобы пересмотреть и изменить их. Но то, что гностики прославляли, как доказательство духовного совершенства, ортодоксы осуждали, как «отклонение» от апостольского предания.

    Тертуллиан находит возмутительным, что любой по своему произволу так же изменяет то, что получил, как по своему же произволу это сочинил тот, кто передал. То, что они «они во многом расходятся со своими основателями», для Тертуллиана означало, что они « не верны» апостольскому преданию.

    Разнообразие учения было признаком ереси: Почему же еретики чужды и враждебны апостолам, как не из-за противности своего учения, которое каждый по своему произволу создал или получил вопреки апостолам? Ортодоксы отличались согласованностью вероучения. Епископ Ириней заявляет, что вселенская церковь верит положениям вероучения, как бы имея одну душу и одно сердце, и проповедует их и учит им в совершенной гармонии… Ибо хотя языки в мире различны, смысл предания один и тот же. Ибо церкви, насажденные в Германии не верят и не передают чего-либо иного, ни в Испании, ни в Галлии, ни на Востоке, ни в Египте, ни в Африке, ни в середине мира.
    Что могло бы случиться, если бы среди церквей возникли споры? Кто решил бы, чье предание должно получить преимущество? Ириней рассматривает и этот вопрос: Что же? Если бы возник спор о каком-нибудь важном вопросе, то не надлежало ли бы обратиться к древнейшим церквям, в которых обращались апостолы, и от них получить что есть достоверного и ясного относительно настоящего вопроса?
    Ириней предписывает положить конец любому несогласию, приводя то предание, которое имеет от апостолов величайшая, древнейшая и всем известная церковь, основанная и устроенная в Риме двумя славнейшими апостолами Петром и Павлом … и приводя ту веру… которая через преемства епископов дошла до нас… Ибо, по необходимости, с этой церковью, по ее преимущественной важности, согласуется всякая церковь…

    Поскольку ни одно последующее поколение не может получить доступа ко Христу, как апостолы во время его жизни и после воскресения, каждый верующий должен обращаться к основанной апостолами Римской церкви и авторитету ее епископа.
    Некоторые христиане-гностики возражали.
    Откровение Петра, вероятно, одно из самых поздних произведений, открытых в Наг-Хаммади (ок. 200-300 г.) рассказывает, как Петр с ужасом выслушивает, что многие верующие «впадут в имя заблуждения», и ими «будут управлять в ереси». Воскресший Христос объясняет Петру, что «называющие себя епископом и, к тому же, диаконами, как будто они получили свою власть от Бога», в действительности «рвы безводные».
    Хотя они «не знают таинства», они «будут хвастаться, что только им принадлежит таинство истины»
    .

    Автор обвиняет их в искажении апостольского учения, в том что на месте подлинного христианского «братства» они установили «подделку».
    Другие гностики, включая последователей Валентина, не оспаривали право епископа учить общему апостольскому преданию. В принципе, они не противостояли и лидерству священников и епископов. Но для них церковное вероучение и церковные служители никогда не обладали тем исключительным авторитетом, который им присваивали ортодоксы.
    Они говорили, что всякий получивший гнозис намного выше вероучения церкви и авторитета ее иерархии. Таким образом, спор о воскресении был решающим для превращения христианского движения в институциональную религию. В принципе, все христиане были согласны, что только сам Христос – или Бог – может быть исключительным источником духовного авторитета.

    Но на повестке дня стоял практический вопрос: кто в настоящее время обладает этим авторитетом? Валентин и его последователи отвечали: тот, кто входит в прямой, личный контакт с «Живым». Они доказывали, что только собственный опыт является окончательным критерием истины, превосходя любые вторичные свидетельства и все предания – даже гностическую традицию!
    Они прославляли любую форму творчества как свидетельство, что человек стал духовно живым.
    Согласно этой теории, авторитет никогда не может быть зафиксирован в организационных рамках: он должен оставаться спонтанным, харизматичным и открытым.

    Те, кто отвергал эту теорию, доказывали, что все последующие поколения христиан должны верить свидетельству апостолов – даже больше, чем своему собственному опыту. Как допускал Тертуллиан, тот, кто рассуждает в понятиях обычного исторического опыта, сочтет заявление, что человек физически вернулся из могилы, невероятным.
    В то, что никогда не может быть доказано или подтверждено в настоящем, говорит Тертуллиан, «следует верить, поскольку это абсурдно».
    После смерти апостолов верующие должны принимать слово священников и епископов, которые во втором веке были объявлены законными наследниками апостолов.

    Признание политического значения учения о воскресении не объясняет ее огромного воздействия на религиозный опыт христиан. Сомневающимся стоит вспомнить хотя бы картины, на которые оно вдохновило таких разных художников, как Делла Франческа, Микельанжело, Рембранд и Дали, или посвященную этой теме музыку от древнейших времен до таких композиторов как Бах, Моцарт, Гендель и Малер.

    Убеждение, что умерший человек вернулся к жизни, парадоксально. Но этот парадокс может заключать в себе тайну мощного призыва, поскольку, противореча всему нашему историческому опыту, он говорит на языке человеческих чувств. Он обращается к нашему глубочайшему страху и выражает нашу жажду преодоления смерти.

    Современный богослов Юрген Мольтман предполагает, что ортодоксальные представления о воскресении также выражали, на символическом уровне, убеждение, что человеческая жизнь неотделима от телесного опыта: даже если человек возвращается к жизни из мертвых, он должен вернуться физически.

    И Ириней, и Тертуллиан подчеркивают, что ожидание телесного воскресения заставляет верующих серьезнее относиться к нравственному смыслу своих действий. Справедливо и то, что гностики, высмеивавшие идею телесного воскресения, зачастую обесценивали тело и считали его действия (сексуальные, например) не имеющими значения для «духовной» личности. В Евангелии от Фомы Иисус говорит: «Если плоть появилась ради духа, это чудо. Если же дух появился ради тела, то это чудо из чудес. Но Я, Я удивляюсь тому, как такое великое богатство [дух] поместилось в такой нищете [в теле]!»

    Гностики были ближе к греческой философской традиции (а по этому вопросу и к индийской и буддийской традициям), считающей человеческий дух обитающим «в» теле – как если бы настоящая личность была бесплотным существом, использующим тело как инструмент, но не отождествляющим себя с ним.

    Те, кто согласен с Мольтманом, находят, что ортодоксальное учение о воскресении не отвергает телесный опыт, но утверждает его, как центральный факт человеческой жизни. Но, как мы увидели, в понятиях общественного устройства ортодоксальное учение о воскресении обладает другим значением: оно узаконивает иерархию, благодаря авторитету которой другие могут приблизиться к Богу. Гностическое учение, и это понимали Ириней и Тертуллиан, подрывало этот порядок: оно предлагало каждому посвященному прямой доступ к Богу, о котором могли не знать епископы и священники.


    продолжение следует
    Последнее редактирование: 29 ноя 2018
  3. Оффлайн
    Лакшми

    Лакшми Дятел

    gnosis-5.jpg

    ОДИН БОГ, ОДИН ЕПИСКОП: политика монотеизма



    ХРИСТИАНСКИЙ СИМВОЛ ВЕРЫ начинается словами: «Верую во единого Бога, Отца Вседержителя, Создателя неба и земли».

    Некоторые ученые полагают, что первоначально это положение было сформулировано, чтобы изгнать из ортодоксальных церквей последователей еретика Маркиона (ок. 140 г.).

    Маркион, христианин из Малой Азии, был поражен контрастом между ветхозаветным Богом-создателем, требующим справедливости и наказывающим каждое нарушение своего Закона, и Богом-Отцом, Которого проповедовал Иисус, – новозаветным Богом прощения и любви.
    Почему, спрашивал он, Бог-Вседержитель – то есть всемогущий – создал мир, в котором есть страдание, боль, болезнь – и даже комары и скорпионы? Маркион пришел к выводу, что должно быть два разных Бога. Большинство христиан достаточно рано отвергло эти взгляды как дуалистические и примкнуло к ортодоксии, исповедующей одного Бога, который одновременно является и «ОтцомВседержителем», и «Создателем неба и земли».

    Столкнувшись с другим вызовом – гностиками – защитники ортодоксии зачастую нападали на них, как на «маркионитов» и «дуалистов». Ириней как главное обвинение против гностиков выдвигает тот факт, что они, подобно маркионитам, почитают «иного Бога помимо создателя».

    Некоторые из недавно открытых текстов подтверждают его рассказ. Согласно Сущности архонтов, пустые претензии создателя на исключительное и монопольное обладание божественной силой показывают, что он слепой.
    Из-за своей силы и своего невежества и своей гордыни он сказал в своей силе: «Я – Бог, нет иного кроме Меня!» Сказав это, он согрешил против всего, и это слово достигло Нетленности. Вот же, глас вышел из Нетленности, говоря: «Ты заблуждаешься, Самаэль!» – то есть бог слепых.

    hqdefault.jpg

    Другой открытый в Наг-Хаммади текст, О происхождении мира, рассказывает вариант этой же истории: ... он хвалился постоянно, говоря (ангелам)… «Я – Бог, и нет иного помимо Меня» Сказав же это, он согрешил против всех бессмертных… Вера же, увидев нечестие великого архонта, разгневалась… она сказала: «Ты заблуждаешься, Самаэль!» – то есть слепой бог – «Есть Человек бессмертный! Человек [антропос] светлый существует до тебя!» Третий текст в этом же кодексе, Апокриф Иоанна, рассказывает, как… в своем безумии… он сказал: «Я – Бог, и нет другого Бога, кроме Меня!» – не зная… места, из которого он вышел... Видя же творение, окружающее его, и множество ангелов, окружающих его, появившихся из него, он сказал им: «Я, я – Бог-ревнитель, и нет иного Бога, кроме меня!» – и, произнося это, он указывает ангелам, пребывающим с ним, что есть Иной Бог. Ведь если бы не было Иного, к кому бы он ревновал?

    God_1.jpg

    Когда эти же источники рассказывают историю о саде Эдема, они описывают этого Бога как ревнивого хозяина, тирании которого змей ( в древности, зачастую, символ божественной премудрости) научил Адама и Еву воспротивиться: …Когда бог приказал Адаму: «От всякого дерева ты будешь есть, от дерева же, которое посреди рая, не ешь, ибо в день, когда поешь от него, смертью умрешь». Змей же был мудрее всех животных, которые в раю, и убедил Еву, говоря: «В день, когда вы поедите от дерева, которое посреди рая, откроются глаза вашего сердца». – Ева же послушалась и протянула свою руку, взяла от дерева, поела, дала и своему мужу, [чтобы он ел] с ней.

    Отмечая, что обещание змея оказалось правдой – их глаза открылись – а угроза Бога о немедленной смерти – нет, автор-гностик продолжает цитировать слова Бога из Бытия 3:22, добавляя свои комментарии: … «Вот, Адам стал как один из нас, чтобы знать зло и добро». И сказал: «Давайте изгоним его из рая, чтобы он не взял от дерева жизни, не съел и не стал жить вечно».

    Но какой это бог? Во-первых, он позавидовал Адаму, что он съел от древа познания... Если же он сам открылся, что он злобный завистник, то что это за бог?

    Как указывает американский исследователь Биргер Пирсон, автор пользуется арамейской игрой слов, чтобы отождествить змея с Наставником («змей», hewyā; «наставлять», hawā).

    Другие гностические рассказы добавляют игру четырех слов, включающую Еву (Hawāh): вместо того, чтобы соблазнить Адама, она дает ему жизнь и наставляет его: После дня покоя София [буквально, «Премудрость»] послала Зою [буквально, «жизнь»], свою дочь, называемую Евой, как наставницу, чтобы она подняла Адама, в котором не было души, чтобы те, кого он породит, стали сосудами света. Когда Ева увидела свое соподобие брошеным, она сжалилась над ним и сказала: «Адам, живи, поднимись с земли!» Тотчас ее слово стало делом, ибо Адам, поднявшись, тотчас открыл свои глаза. Увидев ее, он сказал: «Тебя назовут матерью живых, ибо ты – давшая мне жизнь».
    Ипостась архонтов описывает Еву, как духовное начало человечества, поднимающее Адама от чисто материального существования: И женщина духовная пришла к [Адаму]. Она говорила с ним, она сказала: «Встань, Адам!» Увидев ее, он сказал: «Ты – давшая мне жизнь! Ты будешь названа матерью живых. Ведь она моя мать, она повитуха, и жена, и роженица».
    Духовная же пришла к змею-наставнику, и он научил ее, говоря: … «Смертью вы не умрете, ибо он сказал это вам, ревнуя.

    Более того, ваши глаза откроются, вы станете как боги, зная зло и добро» … И надменный архонт проклял женщину… [и] … змея.
    Сегодня некоторые ученые считают гностицизм синонимичным метафизическому дуализму – или даже политеизму. Ириней отвергал как богохульство подобные карикатуры на фундаментальное для еврейского Писания убеждение, что «Господь, Бог твой, есть Бог единый».

    1_531dddf645365531dddf64539d.jpg

    Но современник Иринея, Климент Александрийский, рассказывает нам, что существовал «гнозис монады», и открытие Наг-Хаммади также раскрывают, что валентинианский гностицизм – наиболее влиятельная и утонченная (и самая опасная для церкви) форма гностического учения, – сущностно отличен от дуализма. Тема единственности Бога доминирует в начальном разделе Трехчастного Трактата, валентинианского произведения из Наг-Хаммади, описывающего происхождение всего бытия. Автор описывает Бога так: единый Господь и Бог... Он нерожденный... И поистине, он единственный Отец и Бог, Которого никто не породил; все (вселенная) – Он породил его, создав его.

    Валентинианское объяснение говорит о Боге, который корень всего, неизреченный, пребывающий в Монаде, пребывающий один в молчании. Молчание же это покой, поэтому оно было Монадой, и ничего не было до него...

    the-chemical-preparation-of-aurum-portabile-sadeler-ii-kilian-geiger.jpg

    Согласно другому валентинианскому тексту, Истолкованию Знания, Спаситель учил, что «един ваш Отец, Который на небесах». Ириней признает, что символ веры, успешно изгнавший из церкви маркионитов, оказался бесполезным против валентиниан. Они повторяли ортодоксальный символ веры вместе с остальными христианами. Но Ириней поясняет, что они, «языком исповедуя одного Бога», «сами посмеиваются над собою, иное думая, а иное говоря»
    Тогда как маркиониты открыто хулят создателя, валентиниане, считает он, делают это скрытно: Эти люди по наружности овцы, ибо они кажутся подобными нам по образу выражения, который употребляют наружно, говоря одинаково с нами, но внутри они волки.
    Больше всего Иринея печалило то, что большинство христиан не считало последователей Валентина еретиками. Большинство не может понять отличий между ортодоксальным и валентинианским учением; помимо прочего он говорит, что эти люди не могут отличить стекла от изумруда! Но, заявляет он, они говорят сходно с нами, а думают различно». Видимое сходство с ортодоксальным учением делает их ересь еще опаснее – подобно яду, растворенному в молоке. Он написал пять томов своего обширного Обличения и опровержения лжеименного знания, чтобы научить неосторожных отличать истину, спасающую верующих, от гностического учения, губящего их в «пропасти бессмыслия и богохульства».

    250px-god-architect.jpg

    Открыто исповедуя веру в единого Бога, в своих частных собраниях валентиниане настаивали на различении между популярным образом Бога – как хозяина, царя, господина, создателя и судии – и тем, что этот образ представлял – Богом, понимаемым, как первоисточник всего бытия.

    Валентин называет этот источник «глубиной»; его последователи описывают его как незримый, непостижимый первопринцип. Но большинство христиан, говорят они, ошибочно принимают простые образы Бога за Его подлинную сущность.
    Они указывают, что иногда Писание изображает Бога, как простого ремесленника, или как пристрастного судью, как правящего на небесах царя или даже как ревнивого хозяина.
    Но эти образы, говорят они, не могут сравниться с учением Иисуса, что «Бог есть дух» или «Отец Истины».

    Другой валентинианин, автор Евангелия от Филиппа, указывает, что в именах есть великое заблуждение, ибо они отделяют их сердце от прочного к непрочному, и слышащий о Боге не думает о прочном, но думает о непрочном.
    Так и «Отец», и «Сын», и «Дух Святой», и «жизнь», и «свет», и «воскресение», и «церковь», и иное все – они не думают о прочном, но думают о непрочном…
    Недавно протестантский богослов Пауль Тиллих так же провел различие между Богом, Которого мы представляем, когда слышим это слово, и «Богом превыше Бога», то есть «основой бытия», лежащей в основе наших представлений и образов.


    Что сделало их позицию еретической? Почему Ириней счел подобное видоизменение монотеизма настолько решительным – на самом деле, настолько предосудительным, – что убедил своих единоверцев изгнать последователей Валентина из церкви, как еретиков?
    Он признает, что этот вопрос ставил в тупик самих гностиков: Эти люди… упрекают нас за то, что, тогда как они думают сходно с нами, мы без причины удаляемся от общения с ними, и, тогда как они говорят то же самое, мы называем их еретиками.
    Полагаю, что и здесь мы не сможем найти удовлетворительного ответа на вопрос, пока рассматриваем спор исключительно с религиозной и философской точек зрения. Но если мы исследуем функции учения о Боге в гностических и ортодоксальных произведениях, то увидим, как этот религиозный вопрос затрагивает общественные и политические проблемы. Во второй половине второго столетия ортодоксы, утверждая свою идею «одного Бога», одновременно узаконили систему управления, при которой власть в церкви принадлежит «одному епископу».


    Обсуждая природу Бога, гностики и ортодоксы в то же время спорили о духовной власти. Этот вопрос занимает центральное место в одном из самых ранних известных нам произведений Римской церкви – в письме, приписанном Клименту, названному епископом Рима (ок. 90-100 гг.). Как глава Римской церкви, Климент обращается к христианской общине в Коринфе во время кризиса: некоторые лидеры Коринфской церкви были лишены власти. Климент говорит, что «немногие дерзкие и высокомерные люди» отстранили их от служения: «люди бесчестные восстали против почтенных, бесславные против славных, глупые против разумных, молодые против старших». Используя политический лексикон, он называет это «мятежом» и настаивает, чтобы свергнутые лидеры были восстановлены в своей власти: он предупреждает, что их следует бояться, почитать и слушаться.
    На каких основаниях? Климент доказывает, что Бог, Бог Израиля, один управляет всем: он господин и хозяин, которому все должно подчиняться; он судия, который полагает Закон, наказывающий мятежников и вознаграждающий послушных.
    Но как осуществляется власть Бога? Здесь богословствование Климента становится практичным: Бог, говорит он, делегирует свою «власть царства» «правителям и начальникам на земле». Кто же эти назначенные правители? Климент отвечает, что это епископы, священники и дьяконы. Отказывающийся «склонить свою шею» и слушаться лидеров церкви повинен в неподчинении самому божественному хозяину. Увлекшись этим доказательством, Климент предупреждает, что непослушный поставленным от Бога властям «наказывается смертью!»

    Письмо отмечает драматический момент в истории христианства. Впервые мы сталкиваемся с обоснованием разделения христианской общины на «духовенство» и «мирян». Церковь должна быть организована в соответствии со строгим порядком руководящих и подчиненных. Климент настаивает, чтобы даже в среде духовенства каждый клирик, епископ, священник или дьякон занимал «свой собственный чин»: каждый во всякое время должен соблюдать «правила и заповеди» своего положения. Многих историков это письмо поставило в тупик.

    Что же, спрашивают они, стало причиной раздора в Коринфе? Какие религиозные вопросы стояли на повестке дня? Письмо не говорит об этом прямо, но это не означает, что его автор игнорирует подобные вопросы. Полагаю, смысл выдвигаемых им положений – его религиозных положений – совершенно ясен: он настаивает, чтобы Коринфская церковь была устроена по образцу божественного авторитета. Как Бог царствует на небе как хозяин, господин, начальник, судья и царь, так на земле он делегирует свою власть членам церковной иерархии, которые служат подобно генералам, командующим армиями подчиненных, подобно царям, властвующим над «народом», подобно судьям, занявшим место Бога.

    Климент мог просто утверждать то, что римские христиане считали не требующим доказательств, – и что во втором столетии начинали принимать христиане вне Рима. Неудивительно, что главными защитниками этой теории были сами епископы.

    Поколением позже другой епископ, Игнатий из сирийской Антиохии, отстоящей от Рима больше, чем на тысячу миль, страстно отстаивал эти принципы. Но Игнатий пошел дальше Климента. Он доказывал, что три степени – епископ, священники и дьяконы – являются иерархическим порядком, отражающим божественную иерархию в небесах. Как на небе есть только один Бог, объявляет Игнатий, так в церкви может быть только один епископ. «Один Бог, один епископ» – это стало лозунгом ортодоксов. Игнатий убеждает «мирян» уважать, чтить и подчиняться епископу «как если бы он был Богом», поскольку епископ, стоящий на вершине церковной иерархии, занимает «место Бога».

    Кто же стоит ниже Бога? Божественный совет, отвечает Игнатий. Как Бог управляет этим советом в небесах, так епископ на земле управляет советом священников. В свою очередь, небесный божественный совет стоит над апостолами; так на земле священники управляют дьяконами – и все они господствуют над «мирянами».

    Пытался ли Игнатий возвеличить свое собственное положение? Циничный наблюдатель может заподозрить, что он просто скрывает за религиозной риторикой властную политику, но привычное нам разделение религии и политики было полностью чуждо самопониманию Игнатия. Для него, как и для его современников, язычников и христиан, религиозные убеждения с неизбежностью затрагивали политические отношения – и viceversa.

    Горькая ирония заключена в том, что сам Игнатий разделял эти взгляды с римскими чиновниками, которые сочли его религиозные убеждения свидетельством измены Риму и осудили на смерть.
    Для Игнатия, как и для римских язычников, политика и религия составляли нераздельное единство. Он верил, что Бог становится доступным человечеству посредством церкви – и в особенности, посредством управляющих ей епископов, священников и дьяконов: «без них нет церкви!»
    Ради вечного спасения он убеждал людей подчиниться епископу и священникам. Хотя епископы Игнатий и Климент изображали структуру духовенства по-разному, оба согласны, что этот человеческий порядок отражает божественную власть на небесах. Безусловно, их религиозные взгляды обладают политическим измерением; в то же время, практика, которую они отстаивают, основана на их представлениях о Боге.

    Что могло произойти, если бы кто-нибудь поставил под сомнение их учение о Боге – как стоящем на вершине божественной иерархии и узаконивающем всю структуру? Нам не нужно гадать: мы знаем, что произошло, когда из Египта в Рим прибыл Валентин (ок. 140 г.). Даже его враги отзываются о нем, как о выдающемся и красноречивом человеке; его последователи почитали его как поэта и духовного наставника.
    Предание приписывает ему поэтичное Евангелие Истины, открытое в Наг-Хаммади.

    gnostic.jpg

    Валентин заявлял, что, помимо христианской традиции, которой придерживаются все верующие, он принял посвящение в тайное учение о Боге от Февды, ученика апостола Павла. Сам Павел, говорит он, сообщал эту тайную премудрость не каждому и не публично, но лишь тем немногим, кого он считал духовно совершенными.
    Валентин, в свою очередь, предлагал посвятить в эту премудрость «совершенных»,поскольку не каждый способен постигнуть ее.
    Это тайное предание открывает, что тот, кого большинство христиан наивно почитают как создателя, Бога и Отца, в действительности является лишь образом истинного Бога. Согласно Валентину, то, что Климент и Игнатий ошибочно приписывают Богу, на самом деле относится только к создателю.
    Следуя Платону, Валентин использует греческое слово «демиург» (демиургос), считая его низшим божеством, служащим инструментом высших сил.

    God-003.jpg

    Он объясняет, что не Бог, а демиург царствует как царь и господин, действует как военачальник, дает Закон и судит его нарушителей.
    Благодаря посвящению, которое предлагал Валентин, кандидат получал возможность отвергнуть власть создателя и его требования, как глупость. Гностики знали, что ложные претензии создателя на власть («Я Бог, и нет другого кроме Меня») происходят от его невежества.

    frontspiece1b from manuel_maonnique_ou_tuileur_sm.jpg

    Получение гнозиса включает осознание истинного источника божественной власти, а именно «глубины» всего бытия. Тот, кто познает этот источник, одновременно познает себя и открывает свое духовное происхождение: он познает своих истинных Отца и Мать.
    Приходящий к гнозису – этому пониманию – готов принять таинство, называемое искуплением (аполютросис; буквально «освобождение»).

    1292.jpg

    До получения гнозиса кандидат поклонялся демиургу, ошибочно принимая его за истинного Бога; теперь, в таинстве искупления, кандидату дают понять, что он свободен от власти демиурга. В этом таинстве он обращается к демиургу, заявляя о своей независимости, ставя в известность, что принадлежит уже не его власти и суду, но тому, кто превосходит их: Я сын от Отца – Отца, Который предсуществует … я происхожу от Того, Кто предсуществует, и опять иду в мое место, откуда я пришел.

    Каков практический – и даже политический – смысл этой религиозной теории? Посмотрим, как Валентин или один из его посвященных мог бы ответить на заявление Климента, что епископ правит общиной «как Бог правит на небе» – как хозяин, царь, судья и господин.
    Не ответит ли посвященный такому епископу: «Ты заявляешь, что представляешь Бога, но на самом деле ты представляешь только демиурга, которому слепо служишь и подчиняешься. Я, однако, миновал сферу его власти – а следовательно, и твоей!» Епископ Ириней увидел здесь угрозу власти духовенства. Таинство искупления, драматично изменяющее отношение посвященного к демиургу, изменяет и его отношение к епископу. Раньше верующий был научен подчиняться епископу «как самому Богу», поскольку, говорили ему, епископ правит, начальствует и судит «вместо Бога». Но теперь он видит, что эти ограничения относятся только к наивным верующим, которые все еще боятся демиурга и служат ему.

    Гнозис предлагает ничто иное, как богословское оправдание отказа подчиняться епископам и священникам! Посвященный рассматривает их как «начальства и власти», правящие на земле именем демиурга. Гностик признает, что епископ, подобно демиургу, обладает законной властью над большинством христиан – над непосвященными. Но требования и угрозы епископа, подобно требованиям и угрозам самого демиурга, уже не касаются тех, кто «искуплен».

    Ириней объясняет значение таинства: Они говорят также, что они, по высоте своей, выше всякой силы, а потому и делают все свободно, не имея ни в чем никакого страха, ибо по силе искупления делаются недоступными и невидимыми для Судии.

    Посвященный в гнозис обретает совершенно новое отношение к духовной власти. Теперь он знает, что иерархия духовенства заимствует свою власть от демиурга – а не от Отца. Когда подобный Клименту епископ приказывает верующему «бояться Бога» или «исповедать, что у тебя есть Господь», или когда Ириней предупреждает, что «Бог будет судить» грешника, гностик может рассматривать это, как их попытки вновь предъявить ложные претензии демиурга и его земных представителей на власть над верующими.

    В глупом заявлении демиурга «Я Бог, и нет другого кроме Меня» гностик мог бы услышать претензии епископа на исключительную власть над общиной. В его предупреждении «Я Бог ревнивый» гностик мог узнать ревность епископа к тем, кто выше его власти.
    Епископ Ириней, в свою очередь, высмеивает их соблазнительное поведение: А если кто как овечка поддастся им и последует из образу действия и их искуплению, то он надмевается и… ходит тщеславно и надменно подобно петуху!

    Тертуллиан возводит такое высокомерие к примеру их учителя Валентина, который, как он говорит, отказался подчиниться высшему авторитету епископа Рима. По какой причине? Тертуллиан говорит, что Валентин сам хотел стать епископом, но когда вместо него был избран другой человек, он, полный зависти и тщеславия, отпал от церкви и основал свою собственную соперничающую группу.
    Лишь немногие историки верят истории Тертуллиана. Прежде всего, она следует типичной полемике против ереси, подчеркивающей, что отпасть от правой веры еретиков заставила зависть и гордыня.
    Во-вторых, через двадцать лет после этого предполагаемого события последователи Валентина считали себя полноправными членами церкви и с возмущением противостояли попыткам ортодоксов изгнать их.
    Это позволяет предположить, что именно ортодоксы, а не те, кого они называли еретиками, стали инициаторами раскола. Но, хотя рассказанная Тертуллианом история – неправда, она показывает то, в чем многие христиане видели опасность ереси: она поощряла неподчинение власти духовенства. И очевидно, в этом ортодоксы были правы.

    Епископ Ириней сообщает, что последователи Валентина «незаконным образом составляют собрания» – то есть собираются, хотя он, епископ, этого не разрешил. На этих собраниях они пытаются посеять сомнения в умах своих слушателей: действительно ли их удовлетворяет церковное учение? Действительно ли совершаемые церковью таинства – крещение и евхаристия – дали им полное посвящение в христианскую веру, или только первую ступень?
    Члены внутреннего круга полагали, что епископ и священники учат лишь элементарному учению. Сами они предлагали большее – тайные мистерии и высшие учения.
    Этот спор происходил в то самое время, когда более ранние, разнообразные формы церковного лидерства уступали дорогу унифицированной иерархии церковнослужителей. Впервые некоторые христианские общины были строго разделены на епископов, священников, дьяконов и мирян. Во многих церквях епископ впервые появился как «монарх» (буквально, «единоначальник»).
    Постепенно он получил дисциплинарную и судебную власть над теми, кого назвали «мирянами». Могли ли гностики находиться среди критиков, противостоявших установлению церковной иерархии? Свидетельство из Наг-Хаммади предполагает, что могли.
    Мы уже отмечали, что автор Откровения Петра высмеивает претензии служителей церкви: И будут иные из тех, кто вне нашего числа, называющие себя епископом и к тому же диаконами, как будто они получили свою власть от Бога. Увлекаясь судом о первых местах, они – рвы безводные.

    Написанный последователем Валентина Трехчастный Трактат противопоставляет гностиков, «сынов Отца», непосвященным, отпрыскам демиурга. Дети Отца, говорит он, собираются вместе как равные, наслаждаясь взаимной любовью, добровольно помогая друг другу. Но отпрыски демиурга – обычные христиане – «желали повелевать друг другом, усиливаясь в тщеславии»; они надуты «властолюбием», «мечтая стать больше друг друга».

    Если христиане-гностики критиковали развитие церковной иерархии, могли ли они сами сформировать социальную организацию? Если они отвергали принцип подчинения, настаивая, что все равны, как они могли хотя бы содержать собрание? Ириней рассказывает о практике одной группы в к его собственной Лионской епархии – группы, возглавляемой учеником Валентина Марком.

    Все члены этой группы были посвящены: это означало, что все они «освобождены» от власти демиурга. Поэтому они дерзали собираться без разрешения епископа, которого считали представителем демиурга, – и это самого Иринея!

    Во-вторых, каждый посвященный полагал, что в таинстве посвящения принял харизматический дар прямого вдохновления Святым Духом. Как участники кружка «пневматиков» (буквально, «духовных») проводили свои собрания? - Ириней рассказывает, что, собравшись, все они бросали жребий. Получивший определенный жребий назначался на роль священника; другой должен был священнодействовать как епископ; иной читать Писание или обращаться к группе как пророк, предлагая импровизированные духовные наставления.

    Когда группа собиралась в следующий раз, жребий бросался вновь, и лица, исполнявшие каждую из ролей, постоянно менялись. Такая практика создавала весьма отличную структуру авторитета. В то время как ортодоксы все больше разделялись на духовенство и мирян, эта группа христиан-гностиков демонстрировала, что в своей среде они отказываются признавать подобные разделения.
    Вместо того, чтобы распределять своих участников по высшим и низшим «уровням» иерархии, она следовала принципу строгого равенства. Все посвященные, мужчины и женщины, участвовали в жеребьевке; каждый мог быть избран на служение священника, епископа или пророка.
    Более того, поскольку они бросали жребий на каждом собрании, установленные жребием отличия не могли превратиться в постоянные «уровни».
    Наконец – и это самое главное – с помощью этой практики они стремились исключить человеческий выбор. Современный наблюдатель может подумать, что они предоставляли выбор игре случая, но сами гностики видели это иначе. Они верили, что Бог направляет все во вселенной, и жребий отражает его выбор. Подобная практика побудила Тертуллиана к нападению на «образ жизни еретиков»: сколь он ветреный, сколь бренный, сколь земно-человеческий, без достоинства, без авторитета, без порядка церковного, – в полном согласии с их верою.
    Прежде всего, неясно, кто здесь оглашенный, кто верный, – вместе входят, вместе выходят, вместе слушают, вместе молятся; ведь и язычники, если придут… Церковное общение делят они повсюду со всеми: для них оно ничего не значит (хоть все они учат по-разному), раз все они единодушны в желании низвергнуть единую истину.
    Все они надменны, все сулят гнозис!

    Конечно, принцип равного доступа, равного участия, равных притязаний на знание произвел впечатление на Тертуллиана. Но он счел его свидетельством того, что еретики «отвергают порядок»: с его точки зрения, правильный порядок предполагал определенные различия между членами общины. Особенно Тертуллиан протестует против «женщинеретичек», разделявших авторитет с мужчинами: «Они осмеливаются учить, спорить, изгонять духов, обещать исцеление» – он подозревает, что они могут даже крестить, то есть действовать как епископы!
    Тертуллиан также жалуется, что их рукоположения необдуманны, легкомысленны, беспорядочны: то назначают неофитов, то исполнявших мирскую службу… Нигде так легко не продвигаются в должности, как в лагере бунтовщиков, ибо самое пребывание там вменяется в заслугу. А потому у них сегодня один епископ, завтра другой; сегодня диакон тот, кто завтра чтец, священник тот, кто завтра станет мирянином: они ведь и мирянам препоручают священнические дела!

    Этот примечательный отрывок показывает, какие различия Тертуллиан считал важными для церковного порядка – различия между новичками и опытными христианами, между женщинами и мужчинами, между профессиональным духовенством и людьми, работающими в миру, между чтецами, дьяконами, священниками и епископами – а самое главное, между духовенством и мирянами.

    Валентиниане, со своей стороны, следовали практике, обеспечивавшей равенство всех участников. Их система не позволяла сформироваться ни иерархии, ни фиксированным «чинам» духовенства. Поскольку роль каждого постоянно менялась, не было и причин для зависти к выдающимся лицам. Как должен был епископ, определявший свою роль в традиционных римских понятиях как правитель, учитель и судия церкви, отвечать на гностическую критику? Ириней был в растерянности.

    Некоторые члены его паствы собирались частным образом без его разрешения; самозваный лидер Марк, которого Ириней называет «искусным в чародейских проделках», посвящал их в таинства и убеждал не обращать внимания на предупреждения епископа.
    Он говорит, что вопреки его приказам они спокойно ели идоложертвенное мясо, участвовали в языческих праздниках и нарушали его строгие указания о половом воздержании и моногамии. Но более всего уязвляло гордость Иринея то, что вместо покаяния или хотя бы открытого неповиновения епископу, они отвечали на его протесты искусными богословскими аргументами: Они называют [нас] «недуховными», «кафоликами» и «церковными»… Так как [мы] не принимаем их пустой болтовни, [они говорят,] будто мы пребываем в дольней семерице, как бы неспособные возвыситься духом… и разуметь горнее.
    Ириней был оскорблен их заявлением, что они, духовные, свободны от нравственных ограничений, которые он, простой служитель демиурга, невежественно пытается им навязать. Ириней осознавал, что для защиты церкви от самозваных богословов должен выковать богословское оружие. Он верил, что мог опровергнуть учение об «ином Боге помимо создателя», мог уничтожить саму возможность игнорировать или отвергать – на сомнительных богословских основаниях – авторитет «единой вселенской церкви» и ее епископа.
    Подобно своим противникам, Ириней считал не требующей доказательств взаимосвязанность божественной власти на небесах и человеческой власти в церкви.
    Если Бог один, может быть только одна истинная церковь и только один представитель Бога в общине – епископ. Таким образом, Ириней заявил, что ортодоксы в первую очередь должны верить, что Бог един – Создатель, Отец, господин и судия. Он предостерегал, что этот единый Бог учредил ортодоксальную церковь и «присутствует с теми, которые пекутся о нравственности» в ней.

    Но богословски оспорить гностиков оказалось непросто: они заявляли, что согласны со всем, что он говорит, но он знал, что втайне они не принимают в расчет его слова, как исходящие от бездуховного человека. Ему пришлось закончить свой трактат напыщенным призывом к суду: Посему, кто хулит Создателя мира… как последователи Валентина и все ложно называемые гностиками, те всеми чтущими Бога должны быть признаваемы за орудия сатаны, через которые сатана ныне… оказался злословящим Бога, уготовавшего вечный огонь для всякого богоотступничества.
    Но мы ошибемся, если сочтем, что в эту борьбу были вовлечены только миряне, заявлявшие о своем харизматическом вдохновении, противостоявшие организованной, бездуховной иерархии священников и епископов. Ириней ясно свидетельствует об обратном. Многие из тех, кого он порицал за распространение гностических учений, сами были выдающимися членами церковной иерархии.
    Однажды Ириней обратился к Римскому епископу Виктору, предупреждая, что в его епархии обращаются некоторые гностические произведения. Он считал эти произведения особенно опасными, поскольку их автор, Флорин, был священником. Ириней предупреждал Виктора, что тайно этот священник является гностическим посвященным. Ириней предостерегал своих прихожан от тех, «которые многими почитаются за пресвитеров, но… не предпоставляют страха Божия в сердцах своих… гордятся своим председательством». Подобные люди, объясняет он, «делают в тайне злое, говоря “никто нас не видит”». Ириней показывает, что стремился изгнать тех, кто, внешне действуя как ортодоксы, принадлежали к гностическим кругам. Как мог обычный христианин отличить истинных священников от ложных? Ириней заявляет, что только ортодоксы следуют линии апостольской преемственности: "Надлежит следовать пресвитерам в церкви, тем, которые… имеют преемство от апостолов и вместе с преемством епископства по благоволению Отца получили известное дарование истины. Еретики, объясняет он, отклоняются от общего предания и собираются без разрешения епископа: Прочих же, которые уклоняются от первоначального преемства и где бы то ни было собираются, иметь в подозрении или как еретиков… или как схизматиков… или же как лицемеров. Все эти отпали от истины."

    Ириней торжественно провозглашает епископский суд. Гностики заявляют, что у них два источника предания, явный и тайный. Ириней иронично соглашается с ними, что источников предания действительно два – но, заявляет он, поскольку Бог один, только один из них исходит от Бога – тот, который церковь получает через Христа и его избранных апостолов, особенно Петра. Другой исходит от сатаны – и восходит к гностическому наставнику Симону Магу, главному врагу Петра, пытавшемуся купить у апостола духовную власть и заслужившему его проклятие. Как Петр возглавляет истинную преемственность, так Симон символизирует ложную, вдохновленную сатаной преемственность еретиков; он «отец всех ересей»: Все, которые каким-либо образом искажают истину и повреждают проповедь церкви, суть ученики и последователи самарянина Симона Волхва… Они пользуются именем Иисуса Христа как приманкою, но разным образом вводят нечестие Симона… подавая… горький и злой яд змия, первого виновника отпадения. Наконец он предупреждает, что «некоторые из почитаемых за правоверующих» должны бояться прихода суда, если (и это главное практическое требование) не покаются, не откажутся от учения об «ином Боге» и не починятся епископу, приняв «возрастание и укрепление», которое он преподаст, чтобы избавить их от вечного проклятия.
    Были ли религиозные убеждения Иринея замаскированными политическими принципами? Или наоборот, его политика была подчинена религиозным верованиям? Любая из этих интерпретаций слишком упрощает положение. Религиозные убеждения и политическая позиция Иринея – как и у его противников-гностиков – были взаимозависимы. Если некоторые гностики противостояли развитию церковной иерархии, нам не следует сводить гностицизм к политическому движению, возникшему как реакция на ее развитие.
    Последователи Валентина разделяли представления о Боге, несовместимые с зародившейся в ортодоксальной общине властью епископов и священников – и сопротивлялись ей. Напротив, религиозные убеждения Иринея соответствовали той структуре церкви, которую он отстаивал. Этот случай далеко не единичен: во всей истории христианства мы видим, как разные представления о природе Бога с неизбежностью обладали разным политическим значением.

    Более чем через тысячу триста лет его собственный религиозный опыт и изменившееся понимание Бога заставили Мартина Лютера бросить вызов практике, одобренной руководством католической церкви и, в конце концов, отвергнуть всю систему папства.
    Радикального визионера Джорджа Фокса, основателя квакерского движения, встреча с «внутренним светом» вынудила осудить всю структуру пуританского авторитета – законодательного, правительственного и религиозного.

    Пауль Тиллих провозгласил доктрину «Бога превыше Бога», критикуя и католическую, и протестантские церкви вместе с националистическими и фашистскими правительствами. Как учение о телесном воскресении Христа создает первоначальное обрамление для власти духовенства, так учение об «едином Боге» подтверждает, для ортодоксов, появляющееся учреждение «одного епископа» как «единоначальника» в церкви. Мы можем не удивляться, обнаружив, что ортодоксальное описание Бога (как «Отца-Вседержителя», например) служит для определения, кто причастен – и кто не причастен – власти священников и епископов.

    lol1543478038.jpg
  4. Оффлайн
    Лакшми

    Лакшми Дятел



    Очень рекомендуется к просмотру!
  5. Оффлайн
    Лакшми

    Лакшми Дятел


    Рекомендуется к просмотру!
  6. Оффлайн
    Лакшми

    Лакшми Дятел


    c387337e07b8.jpg

    III БОГ-ОТЕЦ / БОГ-МАТЬ
    (Гностические Евангелия, гл.3)



    В ОТЛИЧИЕ ОТ МНОГИХ своих современников среди богов древнего Ближнего Востока, Бог Израиля не делил свою власть с женственным божеством и не был божественным Супругом или Возлюбленным. Едва ли его можно охарактеризовать какими либо эпитетами, кроме мужских: царь, господин, судия и отец.
    Безусловно, отсутствие женственного символизма в Боге отмечает поразительный контраст между иудаизмом, христианством и исламом и другими мировыми религиозными традициями, как египетской, вавилонской, греческой и римской, так и африканской, индийской и североамериканской, изобилующими женственными символами.

    Сегодня иудейские, христианские и исламские богословы спешат подчеркнуть, что о Боге вообще не следует рассуждать в понятиях половой принадлежности.
    Но существующий язык, ежедневно используемый в богослужении и молитве, выражает иное понимание: кто, принадлежа к иудейской или христианской традиции, сможет избежать определенного впечатления, что Бог – мужчина? И даже почитая Марию как мать Иисуса, католики никогда не считают ее божеством: если она «матерь Божья», она отнюдь не «Бог-Мать», равная Богу-Отцу!
    Конечно, христианство добавило к иудейскому описанию Бога тринитаристские понятия. Но два из трех божественных «Лиц» – Отец и Сын – описываются в понятиях мужского рода, а третье – Дух – предполагает бесполость греческого слова среднего рода, пневма.

    Всякий исследующий раннюю историю христианства (так называемую «патристику» – то есть науку об «отцах церкви») будет готов увидеть отрывок, подобный отрывку, заключающему Евангелие от Фомы: Сказал им Симон Петр: «Пусть Мария уйдет от нас, ибо женщины недостойны жизни». Сказал Иисус: «Вот, Я поведу ее, чтобы сделать ее мужчиной, чтобы она стала духом живым, подобным вам, мужчинам, ибо каждая женщина, сделавшаяся мужчиной, войдет в царство небесное».

    Звучащий достаточно странно, этот отрывок просто утверждает общее место религиозной риторики: то, что мужчины составляют общину, тогда как женщинам позволено присоединиться к ней только в том случае, когда они уподобятся мужчинам.

    Другие открытые в Наг-Хаммади тексты демонстрируют потрясающее различие между ортодоксальными и «еретическими» источниками: гностические источники последовательно используют в описании Бога сексуальную символику.
    Можно предположить, что здесь мы сталкиваемся с влиянием архаичных языческих преданий о богине-матери, но их специфически христианский язык несомненно связан с иудейским наследием.

    Вместо описания монистического и мужественного Бога многие из этих текстов говорят о Боге как о двоице, сочетающей мужественные и женственные элементы.
    Одна группа гностических источников заявляет, что передает тайное предание Иисуса через Иакова и Марию Магдалину. Сторонники этой группы молились божественным Отцу и Матери: «Сам себе отец и сам себе мать, два бессмертных имени, потомок эонов, гражданин небес, славный человек...»

    Другие тексты отмечают, что их авторы удивлены, кому единственный и мужественный Бог предложил: «Сотворим человека (адам) по образу Нашему по подобию Нашему» (Быт. 1:26).

    Поскольку дальше в рассказе Бытия говорится, что люди были сотворены «мужчиной и женщиной» (1:27), некоторые пришли к выводу, что Бог, по образу которого мы сотворены, должен быть также мужчиной и женщиной – Отцом и Матерью.

    35222.jpg


    Некоторые гностические группы описывают божественную Мать как часть изначальной пары. Наставник и поэт Валентин начинает с предпосылки, что Бог по своей сущности неописуем. Но при этом он полагает, что божество можно представить в виде двоицы, состоящей, с одной стороны, из Неизреченного, Глубины, Предвечного Отца, а с другой, из Милости, Молчания, Утробы или «Матери всего».
    Валентин рассуждает, что Молчание является подходящим дополнением для Отца, поскольку в греческом языке оно обозначено словом женского рода. Он продолжает, описывая, как Молчание, подобно женской утробе, принимает в себя семя Неизреченного Источника; после этого оно производит все божественные эманации, составленные в гармоничные пары мужественных и женственных энергий.
    Последователи Валентина обращались к ней за защитой как к Матери и как к «таинственному вечному Молчанию».


    Марк, например, призывает ее как Милость (погречески слово харис женского рода): «Прежде всего сущая, недомыслимая и неизреченная Милость да наполнит твоего внутреннего человека и умножит в тебе свое знание».
    В своей таинственной евхаристии Марк учил, что вино символизирует ее кровь. Когда предлагалась чаша вина, он молится, чтобы «Милость изливалась во всех», кто пьет из нее.
    Пророк и визионер, Марк называет себя «утробой и приемником Молчания» (как Молчание – утроба Отца). Он говорит, что в время видений божество являлось ему в женственном виде.

    Другое гностическое сочинение, Великое Провозглашение, которое Ипполит цитирует в своем Опровержении всех ересей, объясняет происхождение мира так: из силы Молчания явилась «великая сила, Разум вселенной, который управляет всеми вещами, и это муж… другая… великая Мысль… это жена, производящая все вещи».

    Следуя грамматическому роду греческих слов «разум» (нус – мужской род) и «мысль» (эпинойа – женский род), автор поясняет, что эти силы, соединенные вместе, «будучи единым, оказывается двойным ... Так и Ум пребывает в Мысли – друг от друга неотделимые, будучи одним, оказываются двумя».
    Это означает, продолжает гностический наставник, что блаженное и нетленное скрывается во всяком человеке в возможности, но не в действительности ... одна сила, разделяющаяся вверх и вниз, себя порождающая, себя умножающая, себя ищущая, себя обретающая, сама себе и мать, и отец, и сестра, и супруг, и дочь, и сын, пребывающая в единстве – Корень Всего.

    Некоторые утверждали, что божество следует считать обоеполым – «великой андрогинной силой». Другие говорили, что эти понятия следует применять только как метафоры, поскольку в действительности божество не является ни мужчиной, ни женщиной.

    Третья группа полагала, что Первоисточник можно описывать и в мужских, и в женских терминах в зависимости от того, какой аспект необходимо подчеркнуть.


    Сторонники этих различных представлений соглашались, что божество следует рассматривать в понятиях гармоничных, динамичных взаимоотношений противоположностей – концепция, близкая восточным представлениям об инь и ян, но остающаяся чуждой иудаизму и христианской ортодоксии.

    Другое описание божественной Матери говорит о ней, как о Святом Духе.
    Апокриф Иоанна рассказывает, как Иоанн, пребывавший после распятия в «великой печали», получил таинственное видение Троицы. Он говорит, что Тотчас, как я подумал об этом, вот – небеса раскрылись, и осветилось все творение, которое под небом, и содрогнулся мир. Я испугался, и вот – я увидел в свете… Это… было видом многообразным… и вид был тремя образами.

    На вопрос Иоанна видение отвечает: «Иоанн, Иоанн, почему ты сомневаешься и почему испуган? Разве ты чужд виду этому? Не будь малодушен! Я – пребывающий с вами всегда; Я – Отец, Я – Мать, Я – Сын».


    velazquez_the_coronation_of_the_virg.jpg

    Это гностическое описание Бога – как Отца, Матери и Сына – может испугать нас, но по здравом рассуждении мы признаем, что это другая версия Троицы.

    Греческая терминология, включающая термин среднего рода для Духа (пневма), требует считать третье «Лицо» Троицы бесполым. Но автор Апокрифа имел в виду еврейское слово «дух», руах, женского рода; он пришел к выводу, что женственное «Лицо», соединенное с Отцом и Сыном, должно быть Матерью. Апокриф описывает божественную Мать: ... (Она)... образ незримого, девственного Духа… Она стала утробой всего, ибо она до них всех. Мать-и-Отец [метропатор]…

    В Евангелии Евреев Иисус говорит о «Моей Матери, Духе». В Евангелии от Фомы он противопоставляет своих земных родителей, Марию и Иосифа, своему божественному Отцу, 12 Ibid., 6.17. 13 Ириней, Против ересей 1.11.5; Ипполит, Опровержение 6.29. 14 Апокриф Иоанна 1.31-2.9. 15 Ibid., 2.9-14. 16 Ibid., 4.34-5.7. Отцу Истины, и своей божественной Матери, Святому Духу. Автор интерпретирует загадочное изречение Иисуса из Нового Завета («Если кто… не возненавидит отца своего и матери,.. тот не может быть Моим учеником»), добавляя: «Ведь моя мать, родившая Меня, [убила] Меня, но Моя истинная Мать дала Мне жизнь».

    Так, согласно Евангелию от Филиппа, становясь христианином, человек обретает «Отца и мать», поскольку Дух (руах) – «Мать для многих».

    Работа, приписанная гностическому наставнику Симону Волхву, предполагает мистическое значение рая, места, где началась человеческая жизнь: Рай будет чревом, а то, что это так и есть, учит Писание, когда говорит: «Я – сотворивший тебя в чреве матери твоей» (Ис., 44:2).

    Ведь он хочет, чтоб это было написано (именно) так. Чрево, утверждает он, Моисей аллегорически назвал Раем ....

    Соответственно, Симон утверждает, что Исход означает выход из чрева, а «переход через Красное море указывает на кровь». Гностики-сифиане поясняют, что Небо же и Земля имеют очертания, подобные чреву ... И если ... кто-нибудь захочет зримо представить себе эту картину, пусть он тщательно исследует беременное чрево какого угодно животного, и он обнаружит отпечаток Неба и Земли. (то есть речь о паралае и проявлении -чреве и рождении)


    Если некоторые гностические источники предполагают, что Дух является материнским элементом Троицы, Евангелие от Филиппа делает еще более радикальное предположение о доктрине, которая позднее стала известна как «непорочное зачатие».
    Здесь вновь дух является Матерью и Девой, сотрудницей – и супругой – Отца Небесного: «Если должно сказать тайну, Отец всего соединился с девой» – то есть со Святым Духом, нисходящим в мир.
    Но, поскольку это следует понимать символически, а не буквально, Дух остается Девой.
    (Бесплодная Матерь)

    Автор поясняет, что «Адам появился от двух дев – от духа и от земли девственной. Поэтому Христос рожден от девы» (то есть от Духа).
    Но автор высмеивает христиан-буквалистов, которые ошибочно относят девственное рождение к Марии, матери Иисуса, как будто она зачала без Иосифа: «Что они говорят, они не знают. В какой день от века женщина зачала от женщины?»
    Напротив, настаивает он, девственное рождение относится к таинственному союзу двух божественных сил, Отца всего и Святого Духа.
    В дополнение к вечному, мистическому Молчанию и Святому Духу некоторые гностики предполагали и третье описание божественной Матери: как Премудрости.

    images.jpg

    Здесь греческим словом женского рода Софиа переводится еврейское слово Хокма, тоже женского рода.

    Ранние толкователи размышляли о значении некоторых библейских отрывков – например, изречения в «Книге Притч», что «Господь премудростью основал землю».

    Могла ли Премудрость быть женственной силой, от которой было «порождено» божественное творение? Согласно некоему наставнику, двойное значение термина «порождение» – физическое и интеллектуальное – предполагает такую возможность: «Образ Мысли [эннойя] женственный, поскольку ... [это] сила порождения».

    Открытое в Наг-Хаммади Откровение Адама рассказывает о женственной силе, пожелавшей зачать от себя самой: ... Из девяти Муз одна отделилась. Она сошла на гору высокую, она провела время, сидя там, так что стала вожделеть к себе самой, чтобы стать двуполой. Она исполнила свое вожделение, она зачала от своего вожделения...

    Поэт Валентин использует эту тему, чтобы рассказать свой знаменитый миф о Софии: Желая породить сама, без своего мужественного сотрудника, она достигла успеха и стала «великой творящей силой, от которой происходят все вещи», часто называемой Евой, «Матерью всех живых». Но, поскольку ее желание нарушило гармоничный союз противоположностей, присущий природе творения, ее порождение было недоразвитым и дефектным; от него, говорит Валентин, произошли ужас и скорбь, повредившие человеческое существование.

    Чтобы сформировать свое творение и управлять им, София произвела демиурга как своего посредника.
    Итак, Премудрость несет особые коннотации в гностических источниках. Будучи «первым универсальным творцом», производящим все творения, она также просвещает людей и делает их мудрыми.
    Последователи Валентина и Марка молились Матери как «мистическому, вечному Молчанию», «Милости, которая над всем» и «нетленной Премудрости» о понимании (gnosis).

    Другие гностики приписывали ей дар, который Адам и Ева получили в раю.
    Во-первых, она научила их осознавать себя; во-вторых, она научила их находить пищу; в-третьих, она помогала им в рождении их третьего и четвертого ребенка, которыми, согласно этому рассказу, стали их третий сын Сиф и их первая дочь Норея.
    Даже больше: когда создатель разгневался на человеческий род, за то, что они не поклонялись Ему и не чтили Его, как Отца и Бога, послал на них потоп, чтобы зараз погубить всех. Но так как и в этом противостала Ему Премудрость, то Ной и бывшие с ним в ковчеге были спасены посредством орошения ее света, и чрез это мир опять наполнился людьми.

    Другой текст, открытый в Наг-Хаммади, Троеобразная Протенноя (буквально, «Первая Мысль в трех образах»), прославляет женственные силы Мысли, Понимания и Предвидения.

    Текст открывается речью божественного образа: Я – Протенноя, Мысль, пребывающая в свете… пребывающая до Всего… двигаясь в каждом и покоясь в них всех… Я – незримый во Всем.

    Она продолжает: «Я – понимание и знание, подающее глас посредством мысли. Я глас пребывающий, звуча в каждом, и они узнают его, если семя пребывает в них».

    Второй раздел, произнесенный второй божественной фигурой, открывается словами: Я – глас... Я говорящий во всем творении... Я вышел во второй раз в образе жены и я поговорил с ними... Я явил Себя в мысли облика Своей мужественности.

    Позже голос объясняет: Я андрогин, Я Мать, Я Отец, пребывая с собой самим... и с любящими меня... Я утроба, дающая образ всему... Мирофея, слава Матери.

    Еще более примечательна гностическая поэма, названная Гром, Разум совершенный. Этот текст содержит откровение женственной силы: Я- начало и конец; я чтимая и презренная, я блудница и святая; я жена и дева; я мать и дочь... я та, чьи свадьбы многочисленны, и я не приняла мужа... я знание и невежество... я стыд и дерзновение... я – защита; я – страх... я безумна и мудра... я, я безбожна, и я та, чей Бог велик.
    Что использование подобной символики дает для понимания человеческой природы? Один текст, описывая божественный Источник как «мужеженскую силу», говорит, что «таким же образом и явившееся от них, будучи единым, оказывается двойным.
    Мужеженская сила имеет в себе женское». Это указывает на «рождение» Евы из бока Адама (так что Адам, будучи единым, «оказывается двойным», андрогином, который «имеет в себе женское»).

    Кроме того, эта ссылка на историю создания человека из Быт., 2 (рассказ, переворачивающий биологический процесс рождения и приписывающий мужчине созидательную функцию женщины) необычна для гностических источников.
    Гораздо чаще гностические писатели ссылаются на первый рассказ о сотворении в Быт., 1:26-27 («И сказал Бог: сотворим человека [adam] по образу Нашему по подобию Нашему... И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их»).

    Рабби во времена Талмуда знали греческую версию этого отрывка, подсказавшую рабби Самуэлю бар Нахману, под влиянием платоновского мифа об андрогине, что когда Святой ... впервые сотворил человека, он сотворил его с двумя лицами, двумя наборами половых органов, четырьмя ногами и руками, спиной к спине. Затем Он разделил Адама надвое и сделал две спины, по одной с каждой стороны.
    Некоторые гностики приняли эту идею и учили, что Быт., 1:26-27, рассказывает об андрогинном творении.

    Марк (чья молитва Матери приведена выше) приходит не только к выводу, что Бог двойственен («Мы сотворим человека»), но также что «есть двуполый человек, сотворенный по образу и подобию Бога (Отца и Матери)».
    Его современник, гностик Феодот (ок. 160 г.), разъясняет, что изречение «по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их» означает, что «мужской и женский элементы вместе составляют лучшее произведение Матери, Премудрости».

    Гностические источники, описывающие Бога как двоицу, включающую мужской и женский элементы, часто дают аналогичное описание человеческой природы.

    Конечно, все процитированные источники – тайные евангелия, откровения, мистические учения – не были допущены в состав Нового Завета. Любой из тайных текстов, почитавшихся гностическими группами, был исключен из канонического собрания и объявлен еретическим теми, кто называл себя ортодоксальными христианами. Ко времени, когда процесс сортировки различных писаний завершился – вероятно, уже к 200 году, – практически вся женственная образность в отношении Бога исчезла из ортодоксальной традиции.

    Какова была причина этого тотального отрицания? Гностики сами задавали этот вопрос своим ортодоксальным противникам и размышляли над ним в своей среде. Некоторые пришли к выводу, что Бог Израиля сам инициировал эту полемику, которую его поклонники вели от его имени. Потому, утверждали они, что этот создатель был производной, чисто инструментальной силой, которую Мать сотворила для управления миром, но его представление о себе было намного более грандиозным.

    Они говорили, что он верил, будто сотворил все сам, но в действительности он сотворил мир благодаря Премудрости, своей Матери, которая «влила в него энергию» и внедрила свои собственные идеи.
    Но он был глуп и действовал неосознанно, не понимая, что идеи, которыми он воспользовался, получены от нее: «он даже не знал своей собственной Матери».

    Последователи Валентина утверждали, что Мать Сама заставила Бога Израиля думать, будто он действовал самостоятельно, но, как они объясняли, «поскольку он был глуп и не знал о своей Матери, он сказал „Я Бог, и нет кроме Меня”».

    Согласно другому рассказу, создатель огорчил свою Мать созданием низших существ, и она, оставив его одного, скрылась в высших областях небес.

    «С удалением ее, он подумал, что один только существует, и потому сказал: „Я один Бог, Ревнитель, и кроме Меня нет Бога”».
    Другие приписывали ему еще более дурной мотив – ревность. Согласно Апокрифу Иоанна: ... он сказал ... «Я, Я – Бог-ревнитель, и нет иного Бога, кроме Меня!» Произнося же это, он указывает ангелам, ... что есть Иной Бог. Ведь если бы не было Иного, к кому бы он ревновал? И Мать начала носиться. Она узнала об изъяне, когда оскудело сияние ее света...

    Другие заявили, что его Мать отказалась терпеть такую самонадеянность: ... радуясь и похваляясь о всем, что ниже его, Ялдаваоф сказал: «Я Отец и Бог, и кроме Меня нет никого». Мать же, услышав это, воскликнула к нему: «Не лги, Ялдаваоф...»
    Зачастую в этих гностических текстах создатель жестко порицается за свое высокомерие – почти всегда высшей женственной силой.

    Согласно Сущности архонтов, открытой в НагХаммади, и Мать, и ее дочь возразили, когда Он открыл свои глаза, увидел огромное беспредельное вещество и возгордился, говоря: «Я – Бог, и нет иного кроме Меня!» ... и глас вышел с высоты власти, говоря: «Ты заблуждаешься, Самаэль!» – то есть бог слепых.
    И он сказал: «Если есть другой, пусть он явится Мне!» И тотчас София протянула свой палец, она внесла свет в вещество. И она преследовала его до нижних частей бездны... И он сказал своим сынам: «Я – Бог всего!» И Зоя, дочь Веры-Софии, вскричала. Она сказала ему: «Ты заблуждаешься, Сакла!»
    Гностический наставник Юстин описывает потрясение, ужас и тревогу этого «Господа», «когда он открыл, что не был Богом всего». Постепенно потрясение уступило место удивлению, и наконец он с радостью принял то, чему Премудрость научила его.

    Наставник Юстин заключает: «В этом значение изречения „Страх Господа это начало Премудрости”».

    Но все это мифологические объяснения. Можем ли мы найти какие-либо подлинные, исторические причины, по которым гностические писания были запрещены? Это поднимает
    гораздо больший вопрос: как и по каким причинам определенные идеи уже к началу третьего века были классифицированы как еретические, а другие как ортодоксальные? Один из ключей к ответу мы сможем найти, если спросим, делали ли христиане-гностики какиенибудь практические, социальные выводы из своего понимания Бога – и человека – в понятиях, которые включали женственный элемент. И здесь ответ будет да. Епископ Ириней с ужасом отмечает, что женщин особо привлекали еретические группы. Он соглашается, что «даже в нашей области в долине Роны» гностический наставник Марк привлек «многих глупых женщин» из его собственной общины, включая жену одного из дьяконов самого Иринея.

    Признавая себя неспособным объяснить привлекательность группы Марка, он предлагает только одно объяснение: что сам Марк был дьявольски хитрым соблазнителем, колдуном, составлявшим особые снадобья, чтобы «соблазнить и растлить» свою жертву. Имели ли эти обвинения хоть какую-нибудь фактическую основу, не известно никому. Но, описывая технологию соблазнения, Ириней отмечает, что говорит метафорически. Он говорит, что Марк «обращается к ним с такими соблазнительными словами» как его молитва к Милости: «той, которая превыше всего», и к Премудрости и Молчанию, женственному элементу божества.
    Во-вторых, говорит он, Марк соблазнял женщин, «говоря им пророчествовать» – что было строго запрещено в ортодоксальной церкви. Посвящая женщину, Марк завершал посвящение словами: «Вот, Милость сошла на тебя, открой уста свои и пророчествуй».
    Затем, как с негодованием описывает епископ, «обманываемая ... отваживается говорить и говорит вздор и все, что случится, пусто и дерзко» и «с тех пор почитает себя пророчицей!» Хуже всего, с точки зрения Иринея, что Марк приглашал женщин действовать как священники и совершать с ним евхаристию: он «подает женщинам сосуды» для совершения евхаристической молитвы и произнесения слов освящения.
    Тертуллиан высказывает в адрес христиан-гностиков похожее обвинение: … а сколь дерзки сами женщины – еретички! Они осмеливаются учить, спорить, изгонять духов, обещать исцеление, а может, даже и крестить.
    Тертуллиан нападает также на «гадюку» – женщину-наставницу, руководившую общиной в Северной Африке. Он согласен с так называемыми «предписаниями церковной дисциплины в отношении женщин», которые определяют: Не позволено женщине говорить в церкви, ни учить, ни крестить, ни приносить [евхаристию], ни требовать для себя участия в любом мужском деле – не говоря о любом священнослужении.
    Еретик Маркион, одна из главных мишеней Тертуллиана, действительно вызвал скандал среди своих ортодоксальных современников, назначая женщин священниками и епископами наравне с мужчинами. Гностическая наставница Марцеллина прибыла в Рим, чтобы представлять группу Карпократа, который заявлял, что получил тайное учение от Марии, Саломеи и Марфы.

    Монтанисты, радикальная пророческая группа, почитали двух женщин, Приску и Максимиллу, как основательниц движения.
    Итак, свидетельства ясно отмечают связь между религиозной теорией и социальной практикой.
    В таких гностических группах как валентиниане женщины считались равными мужчинам; некоторые почитались как пророчицы; другие действовали как наставники, странствующие благовестники, целители, священники, возможно, даже епископы.

    Но с 200 года у нас нет свидетельств о женщинах, игравших роль пророков, священников и епископов в ортодоксальных общинах. Это необычное обстоятельство, если учесть, что в свои ранние годы христианское движение показало замечательную открытость к женщинам. Сам Иисус нарушал иудейский обычай, открыто беседуя с женщинами и включив их в число своих спутников. Даже Евангелие от Луки в Новом Завете рассказывает о его ответе Марфе, пожаловавшейся, что ей приходится выполнять всю домашнюю работу, пока ее сестра Мария сидит и слушает его: «Господи! или Тебе нужды нет, что сестра моя одну меня оставила служить? скажи ей, чтобы помогла мне».
    Но вместо того, чтоб поддержать ее, Иисус упрекает Марфу за излишнюю суету, объявляя, что «одно только нужно; Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у нее».


    Десять или двадцать лет после смерти Иисуса женщины могли занимать главенствующее положение в местных христианских группах; женщины действовали как пророчицы, наставницы и благовестницы. Как предполагает профессор Уэйн Миикс, при христианском посвящении провозглашалось, что «во Христе ... нет ни мужского пола, ни женского».

    Павел цитирует это изречение и одобряет работу женщин как служителей и сотрудников; он даже приветствует одну из них, раньше него пришедшую в христианское движение, как выдающегося апостола.
    Но также Павел высказывает непоследовательность в практическом применении равноправия. Обсуждая общественную активность женщин в церквях, он, исходя из своего собственного – традиционно иудейского – понимания монистичного, мужественного Бога, обосновывает необходимость богоустановленной иерархии социального подчинения.

    Как Бог имеет власть над Христом, объявляет он, цитируя Быт., 2-3, так мужчина имеет власть над женщиной: ... муж ... есть образ и слава Божия; а жена есть слава мужа. Ибо не муж от жены, но жена от мужа; и не муж создан для жены, но жена для мужа.

    Хотя Павел признавал женщин равными себе «во Христе» и допускал для них более широкое поле деятельности, чем позволяли традиционные иудейские общины, он не мог заставить себя одобрить их равноправие в социальной и политической областях.
    Эта непоследовательность открыла путь для утверждений, находящихся в 1Кор., 14:34-35, записанных самим Павлом или вставленных кем-либо другим: «Жены ваши в церквах да молчат, ибо не позволено им говорить, а быть в подчинении... неприлично жене говорить в церкви».


    Подобное противоречивое отношение к женщине отражает переходную эпоху и разнообразие культурных влияний в церквях, распространившихся по всему известному миру.

    В Греции и Малой Азии женщины вместе с мужчинами участвовали в религиозных культах, особенно в культах Великой Матери и египетской богини Изиды.
    Хотя главенствующая роль сохранялась за мужчинами, женщины принимали участие в службах. Некоторые женщины получали образование, занимались искусством и такими профессиями как медицина. В Египте к первому столетию н.э. женщины достигли относительно высокого уровня социальной, политической и юридической эмансипации. Формы образования в Риме изменились около 200 года до н.э., чтобы предоставить одинаковое обучение мальчикам и девочкам из аристократических семей.

    Через два столетия, в начале христианской эры, архаичные, патриархальные формы римского брака все больше уступали место новой правовой норме, в которой мужчина и женщина связывали себя добровольным и взаимным обетом.
    В работе, озаглавленной «Феминизм и деморализация», французский исследователь Жером Каркопино разъясняет, что ко второму веку н.э. принадлежавшие к высшим классам женщины зачастую «жили своей собственной жизнью».

    Сатирики-мужчины жаловались на их агрессивность в дискуссиях о литературе, математике и философии и высмеивали энтузиазм в сочинении поэм, пьес и музыки.
    При империи женщины были повсеместно вовлечены в предпринимательство, общественную жизнь, присутствовали в театрах, на спортивных состязаниях, концертах, званых вечерах, путешествовали – со своими мужьями или без них.
    Они принимали участие во всех видах спорта и даже носили оружие и участвовали в битвах... и активно проникали в различные профессии.

    С другой стороны, женщины из еврейских общин были исключены из участия в богослужении, образовании, в социальной и политической жизни вне семьи.
    Но несмотря на все это, и несмотря на ранее имевшую место общественную активность христианских женщин, во втором столетии большинство христианских церквей вместе с большинством среднего класса воспротивилось движению в сторону равноправия, находившему поддержку в основном в состоятельных или, как мы сказали бы сегодня, богемных кругах.

    К 200 году большинство христианских общин приняли в качестве канонического псевдо-Павлово послание к Тимофею, которое подчеркивает ( и преувеличивает) антифеминистский элемент взглядов Павла: «Жена да учится в безмолвии, со всякою покорностью; а учить жене не позволяю, ни властвовать над мужем, но быть в безмолвии».

    Ортодоксы также приняли как Павловы послания к Колоссянам и Эфесянам, в которых женщинам приказано «во всем повиноваться своим мужьям».
    Римский епископ Климент пишет в своем послании к непокорной церкви в Коринфе, что женщины должны «не выступать из правила повиновения» своим мужьям. Хотя в более ранние времена христиане и христианки сидели на богослужении вместе, в середине второго века – именно в период борьбы с христианами-гностиками – ортодоксальные общины начали перенимать синагогальные обычаи, отделяя женщин от мужчин.
    К концу второго столетия участие женщин в богослужении было ясно осуждено: группы, в которых женщины оставались лидерами, были заклеймлены как еретические.
    Какова была причина этих изменений? Исследователь Иоганнес Лейпольдт предполагает, что приток в движение множества эллинизированных евреев мог повлиять на церковь в направлении иудейских традиций, но, как он признает, «это только попытка объяснить ситуацию: определенной остается только сама действительность».
    Профессор Мортон Смит предполагает, что перемены могли стать следствием продвижения христианства от низшего к среднему классу. Он отмечает, что в низших классах, где любой труд был необходим, женщинам было разрешено выполнять любую работу, которую они могли выполнить (так сегодня на Ближнем Востоке покрывалами пользуются только женщины, принадлежащие к среднему классу).
    И ортодоксальные, и гностические тексты предполагают, что этот вопрос оказался исключительно спорным. В полемике антагонисты с обеих сторон принялись сочинять литературные произведения, предположительно происходящие из апостольских времен и призванные передать взгляды апостолов по этому вопросу.

    foto-028.jpg


    Как уже было отмечено выше, Евангелие от Филиппа рассказывает о соперничестве между учениками-мужчинами и Марией Магдалиной, описанной, как ближайшая спутница Иисуса, символ божественной Премудрости: ... подруга Спасителя – Мария Магдалина. Спаситель любил ее более всех учеников и целовал в уста много раз. Остальные ученики [...] Они сказали Ему: Почему Ты любишь ее больше всех нас? Ответил Спаситель, сказал им: Почему Я не люблю вас, как ее?
    Беседа Спасителя не только включает Марию Магдалину в число трех учеников, избранных, чтобы получить особое учение, но и превозносит ее над оставшимися двумя, Фомой и Матфеем: «... она сказала как женщина, которая поняла все».
    Другие тайные тексты пользуются образом Марии Магдалины, чтобы убедить, что активность женщин бросает вызов лидерам ортодоксальной общины, считавшим Петра своим протагонистом.

    0_99870_dccb99bc_XL.jpg


    Евангелие от Марии рассказывает, что, когда ученики, после распятия напуганные и впавшие в уныние, попросили Марию рассказать им, о чем Господь тайно говорил с ней, она соглашается и передает им учение, пока разгневанный Петр не спрашивает: «Разве Он говорил с женщиной втайне от нас, не явно? Мы все обратимся и будем слушать ее? Он предпочел ее нам?» Огорченная его гневом, Мария отвечает: «Брат мой Петр, неужели ты думаешь, что я придумала это сама, в сердце своем?! Или я лгу о Спасителе?» В этот момент Левий вмешивается, чтобы смягчить спор: «Петр! От века ты гневаешься. Вижу тебя ныне мучающим женщину, как будто вы противники. Но если Спаситель сделал ее достойной, кто же ты, чтобы отвергнуть ее? Конечно, Спаситель знает ее хорошо. Поэтому Он возлюбил ее больше, чем нас».
    Затем остальные соглашаются принять учение Марии и, вдохновленные ее словами, идут проповедовать.
    Другой спор между Петром и Марией содержится в Пистис-Софии («Вере-Премудрости»). Петр жалуется, что Мария мешает беседе с Иисусом и не признает первенства Петра и его братьев-апостолов. Он побуждает Иисуса заставить ее замолчать, но быстро получает выговор. Однако позже Мария признается Иисусу, что едва отваживается свободно говорить с ним, поскольку, по ее словам, боится Петра, «ибо он угрожает мне и ненавидит наш [женский] род».
    Иисус отвечает, что каждый, кто наполнен светлым Духом, мужчина или женщина, должен говорить.


    Ортодоксы отвечали своими, приписанными апостолам посланиями и диалогами, которые утверждали противоположную точку зрения. Наиболее известные примеры это, конечно же, уже цитировавшиеся псевдо-Павловы письма. В 1 и 2 Тимофею, Колоссянам и Эфесянам «Павел» настаивает, что женщины должны подчиняться мужчинам. Послание к Титу, также под именем Павла, определяет избрание епископов в терминах, полностью исключающих женщин из рассмотрения.

    Буквально и фигурально епископ должен быть образом отца для общины. Это должен быть мужчина, чьи жена и дети «содержатся в послушании»; это доказывает его способность хранить «церковь Божью»в порядке и ее членов в подчинении.
    Перед концом второго столетия в ортодоксальных общинах появилось Апостольское предание. В нем апостолы изображены обсуждающими спорные вопросы.

    В присутствии Марии и Марфы Иоанн говорит: Когда Учитель благословил хлеб и чашу и запечатлел их словами: «Это Мое тело и Моя кровь», Он не предложил их женщинам, которые были с нами.
    Марфа сказала: «Он не предложил их Марии потому что увидел ее смеющейся». Мария сказала: «Я больше не смеюсь; Он сказал нам раньше, когда Он учил: „Твоя слабость искуплена силой”».
    Но ее доводы не имели успеха; ученики-мужчины согласились, что по этой причине ни одной женщине не будет позволено стать священником.
    Итак, мы можем увидеть две очень различных модели восприятия пола, происходящие из ортодоксальных и гностических кругов.
    В простейшей форме, многие христиане-гностики соотносили свое описание Бога и в мужественных, и в женственных понятиях с соответствующим описанием человеческой природы.

    Чаще всего они ссылались на рассказ о сотворении из первой главы Бытия, который предполагает творение андрогинного человека.
    Христиане-гностики часто применяли принцип равенства мужчин и женщин для общественной и политической структуры своих общин.

    Ортодоксальная модель разительно отличается: она описывает Бога исключительно в мужественных понятиях и обычно ссылается на вторую главу Бытия, описывая, как Ева была создана из Адама для его дополнения.

    Подобно гностическим взглядам, это переносится в социальную практику: к концу второго столетия ортодоксальная община приняла господство мужчин над женщинами как богоустановленный порядок не только в общественной и семейной, но и в церковной жизни.
    Конечно, были и исключения из этих моделей. Гностики не были единодушны в поддержке женщин – но и ортодоксы не были единодушны в их очернении.

    Некоторые гностические тексты без сомнений говорят о женском с осуждением. Книга Фомы обращается к мужчинам с предупреждением: «Горе вам, любящие сожительство с женственностью и грязное соитие с ней!»
    Парафраз Сима, также из Наг-Хаммади, описывает ужас природы, которая «повернула свою мрачную пасть [вагину], она выбросила из нее огненную силу, пребывающую в ней изначально от дела мрака».

    Согласно Беседе Спасителя, Иисус убеждает Своих учеников «молиться в месте, где нет женщины» и «разрушить дела женственности...»
    Конечно, в каждом из этих случаев мишенью служит не женщина, а сила сексуальности. В Беседе Спасителя, например, Мария Магдалина, названная «женщиной, которая поняла все», стоит среди трех учеников, получающих заповеди Иисуса: она, вместе с Иудой и Матфеем, отвергает «дела женственности» – то есть, очевидно, совокупление.

    Эти источники показывают, что некоторые экстремисты в гностическом движении соглашались с радикальными феминистками, которые сегодня настаивают, что только отказавшись от сексуальной активности можно добиться равноправия и духовного величия.

    Другие гностические источники отражают предположение, что статус мужчины выше статуса женщины. Это не должно нас удивлять; поскольку язык вытекает из социального опыта, любой из этих авторов, будь то мужчина или женщина, римлянин, грек, египтянин или еврей, должен был получить этот элементарный урок из своего собственного социального опыта.

    Некоторые гностики, рассудив, что как мужчина превосходит женщину в повседневном существовании, так и божественное превосходит человеческое, трансформировали эти понятия в метафору.
    Загадочное изречение, приписанное Иисусу в Евангелии от Фомы, – что Мария должна стать мужчиной, чтобы стать «духом живым, подобным вам, мужчинам, ибо каждая женщина, сделавшаяся мужчиной, войдет в царство небесное» – может быть понято символически: просто человеческое (и потому женское) должно быть трансформировано в божественное (мужественный «живой дух»). Так, согласно другим отрывкам Евангелия от Фомы, Саломея и Мария стали ученицами Иисуса, когда превзошли свою человеческую природу и «стали мужчинами».

    В Евангелии от Марии Мария сама убеждает остальных учеников «благословить Его величие, ибо Он подготовил нас, Он сделал нас мужами!».
    Напротив, мы находим поразительное исключение из ортодоксального правила в писаниях почтенного отца церкви, Климента Александрийского. Климент, писавший в Египте ок. 180 года, идентифицирует себя как ортодокс, хотя хорошо знает членов гностических групп и их сочинения: некоторые даже предполагают, что он и сам был посвященным гностиком.
    Его собственные труды демонстрируют, как все три элемента модели, которую мы назвали гностической, могли быть переработаны в полностью ортодоксальное учение.
    Во-первых, Климент описывает Бога как в мужественных, так и в женственных понятиях: Логос для этого новорожденного человечества является всем: отцом, матерью, воспитателем...
    Это наша пища есть молоко Отца... Естественно поэтому, что единственно Он нам, детям, молоко своей любви изливает; отсюда происходит, что только мы, из этой груди молоко сосущие, только мы одни блаженны. Отсюда понятие «искать» в греческом языке передается через µαστευειν [тянуться к груди], потому что младенцам, стремящимся к Логосу, молоко в обилии источают человеколюбивые груди Отца.
    Во-вторых, описывая человеческую природу, он настаивает, что мужчины и женщины равно участвуют в совершенстве и должны получать одинаковое наставление и одинаковые правила поведения, поскольку имя «человека» является общим для мужчин и женщин, и для нас «во Христе нет ни мужского пола, ни женского».
    Убеждая женщин вместе с мужчинами участвовать в общине, Климент предлагает – уникальный в ортодоксальной традиции – список женщин, достижениями которых он восхищается. Они располагаются по порядку, начиная с древних примеров наподобие Юдифи, убийцы, уничтожившей врага Израиля, и царицы Эсфири, спасшей свой народ от геноцида, и других, также сыгравших важную политическую роль. Он упоминает писательницу Аригноту, Фемисто, философа-эпикурейца, и многих других женщинфилософов, включая двух, учившихся с Платоном, и одну, воспитанную Сократом.
    Конечно, он не может сдержать свои похвалы: Но ведь и Теано весьма преуспела в пифагорейской философии, однако когда некто выразительно посмотрел на нее и сказал: «Какая прекрасная рука», она ответила ему: «Да, но не для всех».
    Климент завершает свой список знаменитыми женщинами, поэтессами и художницами. Но мнение Климента, что даже ортодоксы могли бы поддержать женственный элемент – и активное участие женщин в общине – не нашел последователей. Его точка зрения, сформировавшаяся в космополитической атмосфере Александрии и высказанная среди состоятельных и образованных членов египетского общества, могла показаться слишком чуждой большинству западных христианских общин, разбросанных от Малой Азии, Греции и Рима до провинциальных Африки и Галлии. Большинство разделило позицию его сурового и провинциального современника, Тертуллиана: Не позволено женщине говорить в церкви, ни учить, ни крестить, ни приносить [евхаристию], ни требовать для себя участия в любом мужском деле – не говоря о любом священнослужении.
    Этот консенсус, отбросивший взгляды Климента, продолжает господствовать в большинстве христианских церквей: почти через две тысячи лет, в 1977 году папа Павел VI, епископ Рима, заявил, что женщина не может быть священником, «потому что наш Господь был мужчиной»! Источники из Наг-Хаммади, открытые в период современного социального кризиса, заставляют нас пересмотреть историю – и по-новому оценить сложившееся положение.

    _________________________________________________________
  7. Оффлайн
    Лакшми

    Лакшми Дятел

    1000451981.jpg gospel_of_mary.Zs0xV.jpg

    Евангелие от Марии

    ...(Страницы 1 - 6 отсутствуют)

    7. ...материя тогда разрушится или нет? Спаситель сказал: "Все существа, все создания, все творения пребывают друг в друге и друг с другом; и они снова разрешатся в их собственном корне. Ведь природа материи разрешается в том, что составляет ее единственную природу. Тот, кто имеет уши слышать, да слышит!" Петр сказал ему: "Коли ты разъяснил нам все вещи, скажи нам еще это: что есть грех мира?" Спаситель сказал: "Нет греха, но вы те, кто делает грех, когда вы делаете вещи, подобные природе разврата, которую называют "грех". Вот почему благо сошло в вашу среду к вещам всякой природы, дабы направить ее к ее корню". Далее он продолжил и сказал: "Вот почему вы болеете и умираете, ибо

    8. вы [любите] то, что [вас] обманывает. Тот, кто постигает, да постигает! Материя породила страсть, не имеющую подобия, которая произошла от чрезмерности. Тогда возникает смятение во всем теле. Вот почему я сказал вам: Крепитесь, и, если вы ослабли, крепите же себя пред разными формами" природы. Тот, кто имеет уши слышать, да слышит!"
    Сказав это, блаженный простился со всеми ими и сказал:
    "Мир (...) вам! Мой мир (...), 15 приобретите его себе! Берегитесь, как бы кто-нибудь не ввел вас в заблуждение, говоря:"Вот, сюда!" или "Вот, туда!" Ибо Сын человека внутри вас. Следуйте за ним! Те, кто ищет его, найдут его. Ступайте же и проповедуйте евангелие царствия. Не

    9. ставьте предела кроме того, что я утвердил вам, и не давайте закона как законодатель, дабы вы не были схвачены им".
    Сказав это, он удалился. Они же были в печали, пролили обильные слезы и сказали: "Как пойдем -мы к язычникам и проповедуем евангелие царствия Сына человека? Если они не сберегли его, как они сберегут нас?" Тогда Мария встала, приветствовала всех их и сказала своим братьям: "Не плачьте, 15 не печальтесь и не сомневайтесь, ибо его благодать будет со всеми вами и послужит зашитой вам. Лучше же восхвалим его величие, ибо он приготовил нас и сделал нас людьми".
    Сказав это, Мария обратила их сердца ко благу, и они начали рассуждать о словах Спасителя.

    10. Петр сказал Марии: "Сестра, ты знаешь, что Спаситель любил тебя больше, чем прочих женщин. Скажи нам слова Спасителя, которые ты вспоминаешь, которые знаешь ты, не мы, и которые мы и не слышали". Мария ответила и сказала: "То, что сокрыто от вас, я возвещу вам это". И она начала говорить им 10 такие слова: "Я, - сказала она, - я созерцала Господа в видении, и я сказала ему: "Господи, я созерцала тебя сегодня в видении". Он ответил и сказал мне: "Блаженна ты, ибо ты не дрогнула 15 при виде меня. Ибо где ум, там сокровище". Я сказала ему: "Господи, теперь скажи: тот, кто созерцает видение, - он созерцает душой [или] духом?" Спаситель ответил мне и 20 сказал: "Он не созерцает душой и не духом, но ум, который между двумя, - и [тот, который созерцает видение, и он [тот...

    ...(Страницы 11 - 14 отсутствуют)

    15. ...его. И вожделение сказало: "Я не увидела тебя нисходящей, но теперь вижу тебя восходящей. Почему же ты лжешь, принадлежа мне?" Душа ответила и сказала: "Я увидела тебя. Ты меня не увидела и меня не узнала. Я была Для тебя как одеяние, и ты меня не узнала". Сказав это, она удалилась в великом ликовании.
    Снова она пришла к третьей власти, именуемой "Незнание". Она спросила душу, сказав: "Куда ты идешь? Лукавство схватило тебя. Но ты схвачена. Не суди! " И душа сказала: "Почему ты судишь меня, хотя я не судила? Я была схвачена, хотя не схватила. Меня не познали, я же, я познала, что все подлежит разрешению, будь то вещи земные,

    16. будь то небесные". Устранив третью власть, душа поднялась выше и увидела четвертую власть в семи формах. Первая форма - это тьма; вторая вожделение; третья - незнание; четвертая - смертная ревность; пятая - царствие плоти; 0! шестая - лукавство плоти; седьмая яростная мудрость. Это семь господств гнева. Они вопрошают душу;"Откуда идешь ты, убивающая людей?" или: "Куда направляешься ты, поглощающая пространства?" Душа ответила и сказала: "Что хватает меня, убито; что опутывает меня, уничтожено; вожделение мое пришло к концу, и незнание умерло. В [мире] я была разрешена

    17. от мира (вар.: миром) и в отпечатке отпечатком свыше. Узы забвения временны. Отныне я достигну покоя времени, вечности, в молчании". Сказав это, Мария умолкла, так как Спаситель говорил с ней до этого места.
    Андрей же ответил и сказал братьям: "Скажите-ка, что вы можете сказать по поводу того, что она сказала. Что касается меня, я не верю, что Спаситель это сказал. Ведь эти учения суть иные мысли".
    Петр ответил и сказал по поводу этих самых вещей. Он спросил их о Спасителе: "Разве говорил он с женщиной втайне от нас, неоткрыто? Должны мы обратиться и все слушать ее? Предпочел он ее более нас?"

    18. Тогда Мария расплакалась и сказала Петру: "Брат мой Петр, что же ты думаешь? Ты думаешь, что я сама это выдумала в моем уме или я лгу о Спасителе?"
    Левий ответил и сказал Петру: "Петр, ты вечно гневаешься. Теперь я вижу тебя состязающимся с женщиной как противники. Но если Спаситель счел ее достойной, кто же ты, чтобы отвергнуть ее? Разумеется, Спаситель знал ее очень хорошо. Вот почему он любил ее больше нас. Лучше устыдимся! И облекшись совершенным человеком, удалимся, как он велел, и проповедуем евангелие, не ставя другого предела, ни другого закона, кроме того, что сказал Спаситель".

    19. Когда [...] и они начали уходить, [дабы про] возглашать и проповедовать. Евангелие от Марии.

    5810365.gif




  8. Оффлайн
    Лакшми

    Лакшми Дятел

    IV СТРАСТИ ХРИСТОВЫ И ГОНЕНИЯ НА ХРИСТИАН


    ВСЕ РАССКАЗЫ об Иисусе из Назарета, записанные его последователями или противниками, согласны только в одном: около 30 года по приказу римского префекта Понтия Пилата он был осужден и распят.

    Римский аристократический историк Тацит (ок. 55115), почти ничего не зная об Иисусе, упоминает только это. Рассказывая позорную историю Нерона (император в 54-58 годах), он говорит, что Нерон, обвиненный в поджоге Рима, приискал виноватых и предал изощреннейшим казням тех, кто своими мерзостями навлек на себя всеобщую ненависть и кого толпа называла христианами. Христа, от имени которого происходит это название, казнил при Тиберии прокуратор Понтий Пилат; подавленное на время это зловредное суеверие стало вновь прорываться наружу, и не только в Иудее, откуда пошла эта пагуба, но и в Риме, куда отовсюду стекается все наиболее гнусное и постыдное и где оно находит приверженцев.

    Еврейский историк Иосиф упоминает Иисуса из Назарета в списке неприятностей, испортивших отношения иудеев с Римом во время правления Пилата (примерно в 26-36 годах). Приписанный Иосифу комментарий сообщает, что « По настоянию наших влиятельных лиц Пилат приговорил Его к кресту».

    Последователи Иисуса подтверждают этот рассказ. Евангелие Марка, вероятно, самое раннее из новозаветных Евангелий, рассказывает, как Иисус, преданный Иудой Искариотом, был схвачен ночью в Гефсиманском саду около Иерусалима вооруженными людьми, а его ученики разбежались.

    Обвиненный перед Пилатом в подстрекательстве к мятежу, он был приговорен к смерти.
    Распятый на кресте, Иисус прожил еще несколько часов прежде, чем, как рассказывает Марк, «громко возгласил» и умер.
    137959.p.jpg

    Евангелия Луки и Иоанна, написанные, вероятно, поколением позже, описывают его смерть более героически: Иисус прощает своих мучителей и с молитвой отдает свою жизнь.

    Но все четыре новозаветных Евангелия описывают его страдания, смерть и поспешное погребение. Конечно, Евангелия стараются истолковать обстоятельства, приведшие к его смерти, так, чтобы показать его невиновность.

    index.jpg

    Марк
    говорит, что первосвященники и лидеры в Иерусалиме планировали арестовать Иисуса, поскольку его учение было направлено против них.
    Иоанн предлагает более полный, исторически правдоподобный рассказ. Он сообщает, что растущая популярность Иисуса привлекала к его движению все новых людей, и первосвященники собрали Синедрион, чтобы обсудить угрозу мятежа.
    Среди неграмотной черни некоторые уже объявили Иисуса Мессией – «царем-помазанником», который, как они ожидали, должен был освободить Израиль от римской оккупации и восстановить еврейское государство.
    Особенно во время Пасхи, когда тысячи иудеев собирались в Иерусалим на праздник, это могло стать толчком, готовым воспламенить всегда тлевшее в городе чувство еврейского национализма в пожар восстания.
    Синедрион взял на себя ответственность за сохранение мира между еврейским населением и римской оккупационной армией – мира настолько хрупкого, что через несколько лет, когда во время Пасхи стоявший на карауле римский солдат выразил свое презрение, обнажившись во дворе Храма, последовало восстание, в котором погибло до тридцати тысяч человек.
    Рассказывающий эту историю Иосиф добавляет: «Так праздник превратился для всего народа в день плача, и каждый дом наполнился воплями и рыданиями».

    Иоанн восстанавливает рассуждения совета об Иисусе: «Что нам делать?.. Если оставим Его так», чернь может оказать поддержку новоявленному царю иудеев, «и придут Римляне и овладеют и местом нашим и народом».

    James Tissot, Annas & Caiaphas.jpg

    Первосвященник Каиафа доказывал, что «лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб».
    Даже Иоанн вынужден был признать политическую дальновидность этих слов: он записал свой рассказ уже после Иудейской войны 66-70 годов, закончившегося полным разгромом восстания против Рима, которое, если верить Иоанну, предвидел Каиафа: Храм сожжен до основания, Иерусалим опустошен, каждый десятый житель убит.
    Но если источники согласны в основных фактах, связанных с казнью Иисуса, сами христиане остро спорят об истолковании этих фактов.

    p18bjojbpf1c8ife2l0b1sgq1j2v3.jpg

    Откровение Петра из Наг-Хаммади рассказывает совсем иную версию истории распятия: ... Когда Он сказал это, я увидел, как будто Он схвачен ими, и сказал: «Что я вижу, о Господи! Что Ты Сам взят и Ты держишь меня! И кто тот, кто радуется над древом, смеющийся, и другой, они бьют его ноги и его руки?»

    Сказал мне Спаситель: «Тот, кого ты видишь над древом, радующегося и смеющегося, это живой Иисус, а тот, кому они забивают гвозди в его руки и его ноги, это его плотская часть, то есть замена, выставленная ими на позор, тот, кто уподоблен ему. Посмотри же на него со Мной!»

    Другой текст из Наг-Хаммади, Второе Слово великого Сифа, говорит от имени Христа: Это был другой, – их отец – тот, кто пил желчь и уксус, это не был Я. Они били Меня тростью. Другой был поднявшим крест на свои плечи... другой был увенчан терновым венцом. Я же радовался в вышине над всем богатством архонтов и семенем их заблуждения, их тщеславия. И Я смеялся над их невежеством.
    Что это означает?

    i400.jpg

    Деяния Иоанна – один из наиболее известных гностических текстов и один из немногих открытых до Наг-Хаммади, переживший, фрагментарно, непрекращающиеся нападки ортодоксов – разъясняет, что Иисус вообще не был человеком; он был духовным существом, приспособившим себя для человеческого восприятия.
    Деяния повествуют, что однажды Иаков видел его стоящим на морском берегу в образе ребенка, но когда он указал на это Иоанну, Я [Иоанн] сказал: «Какой ребенок?» И он ответил мне: «Тот, который зовет нас». И я сказал: «Это потому, что мы долго смотрели на море. Ты видишь неправильно, брат Иаков. Разве ты не видишь стоящего там человека, статного, красивого и бодрого?» Но он сказал мне: «Я не вижу этого человека, брат мой».
    Пойдя на берег посмотреть, они были смущены еще больше. Согласно Иоанну, Он явился мне вновь скорее как лысый с густой ниспадающей бородой, а Иакову как молодой человек с едва появившейся бородой... Я пытался увидеть Его, как Он есть... Но Он иногда являлся мне как маленький невзрачный человек, а затем вновь смотрящим на небо.

    Иоанн продолжает: Я расскажу вам об иной славе, братья; иногда, когда я хотел прикоснуться к Нему, я осязал материальное, плотное тело; но в другой раз я вновь прикасался к Нему, как будто это нечто невещественное и бестелесное... как будто его и не было вовсе.

    Иоанн добавляет, что он внимательно смотрел на следы, но Иисус никогда не оставлял следов – и никогда не моргал. Все это показало Иоанну, что его природа была духовной, а не человеческой.

    1462730503_ge_vyhod-hrista-s-uchenikami-s-taynoy-vecheri.HAyOJ.jpg

    Деяния описывают, как Иисус встретился с учениками в Гефсимании за одну ночь до ареста: ... собрал нас вместе Иисус, и сказал: «Пока еще не предан Я в руки их, воспоем песнь Отцу и так пойдем навстречу тому, что ждет нас». Затем велел Он нам стать в хоровод и держаться за руки; Сам же, стоя в средине, сказал …

    Приказав ученикам «Отвечайте Мне – аминь», он запел мистическую песнь, в которой говорится: «Вселенной принадлежит танцующий». – «Аминь». «Кто не танцует, не знает, что происходит». – «Аминь»... «Если вы последуете Моему танцу, увидите себя во Мне, говорящем»... «Вы, танцующие, поймите, что Я делаю, ибо это ваше»... «Это страдание Человека, которым я страдаю. Вы никак не смогли бы понять, что вы страдаете, если бы я не был послан к вам Отцом, как Слово»... «Узнайте страдание, и вы сможете не страдать».

    Иоанн продолжает:
    После того, как Господь потанцевал с нами, возлюбленные, Он вышел [на страдание]. А мы были как исступленные и полусонные и разбежались в разные стороны. И я видел Его страдания, и, не вынеся Его страданий, убежал на Оливковую гору и плакал... И когда Он был пригвожден ко кресту в пятницу, в шестом часу дня была тьма над всей землей.


    12.jpg

    В этот момент Иоанн, сидя в пещере в Гефсимании, внезапно увидел в видении Иисуса, который сказал: «Иоанн, поскольку люди внизу... распинают и пронзают Меня копьем... и дают пить уксус и желчь. Но Я говорю с тобой, и выслушай, что Я тебе говорю».
    Затем Иисус показал Иоанну «крест света» и разъяснил, что «Я не претерпел ничего из того, что они будут рассказывать обо Мне; Я хочу, чтобы даже то страдание, которое я показал тебе и остальным во время танца, было названо таинством»

    Другие гностики, последователи Валентина, толковали значение этих парадоксов иначе.
    Согласно открытому в Наг-Хаммади Слову о Воскресении, поскольку Иисус был «Сыном Человека», он страдал и умер, как остальные люди.
    Но поскольку также он был «Сыном Божьим», божественный дух в нем не мог умереть: в этом смысле он переступил через страдания и смерть.
    Конечно, ортодоксы настаивали, что Иисус был человеком, и что все «правомыслящие» христиане должны принимать распятие буквально, как историческое событие.
    Чтобы подтвердить это, они поместили в Символ веры простое утверждение, что «Иисус Христос пострадал при Понтии Пилате, был распят, умер и был погребен».

    Папа Лев Великий (ок. 447 года) осудил писания, подобные Деяниям Иоанна, как «рассадник множества извращений», который «должен быть не просто запрещен, но полностью уничтожен и сожжен огнем», но, поскольку еретические круги продолжали копировать и скрывать эту рукопись, через триста лет Второй Никейский собор вынужден был повторить осуждение, приказав: «Никто да не списывает ее! И кроме того, мы почитаем достойным предать ее огню…»

    pictures-of-crosses-jesus-1127718-wallpaper.jpg

    Что скрывается за этой страстностью? Почему вера в страдания и смерть Христа стала одним из важнейших – некоторые говорят, важнейшим – элементом ортодоксии? Мы не сможем удовлетворительно ответить на этот вопрос, пока не признаем, что спор о страданиях и смерти Христа затрагивал для христиан первого и второго столетий острейший практический вопрос: как верующие должны реагировать на преследования, грозившие каждому из них страданиями и смертью? Ничто не было ближе ученикам Иисуса, пережившим ужасные события предательства и ареста, суд над Иисусом, пытки и агонию на кресте. С этого времени, а особенно после того, как самые почтенные среди них, Петр и Иаков, были арестованы и казнены, каждый христианин осознавал, что присоединение к движению угрожает его жизни. И Тацит, и Светоний, историк императорского двора (ок. 115 года), разделяли крайнее презрение к христианам, упоминая их, в основном, как объект преследования.
    Рассказывая о жизни Нерона, Светоний упоминает, среди добрых дел этого императора, что «наказание было наложено на христиан, класс людей, преданных новому и зловредному предрассудку».

    рим.jpg

    Тацит добавляет к своим заметкам о пожаре в Риме: Итак, сначала были схвачены те, кто открыто признавал себя принадлежащими к этой секте, а затем по их указаниям и великое множество прочих, изобличенных не столько в злодейском поджоге, сколько в ненависти к роду людскому.
    Их умерщвление сопровождалось издевательствами, ибо их облачали в шкуры диких зверей, дабы они были растерзаны насмерть собаками, распинали на крестах, или обреченных на смерть в огне поджигали с наступлением темноты ради ночного освещения. Для этого зрелища Нерон предоставил свои сады...
    Тацит объясняет действия Нерона тем, что ему был нужен козел отпущения. Правительство могло считать христиан вне Рима – если вообще вспоминало о них – слишком незначительными, чтобы начинать против них систематические преследования.

    император-Август-1.jpg

    Но со времен императора Августа (27 год до н.э.-14 год н.э.), император и сенат старались подавить в Риме любых диссидентов, считавшихся потенциальным источником неприятностей: астрологов, магов, последователей иностранных религиозных культов и философов.

    Христиане обладали всеми признаками заговорщиков. Во-первых, они называли себя последователями человека, обвиненного в колдовстве и казненного за это и за государственную измену; вовторых, они были «безбожниками», отвергавшими как «демонов» богов, защищавших судьбы римского государства – и даже гения (божественный дух) самого императора; втретьих, они принадлежали к нелегальному сообществу. Помимо этих действий, которые полиция могла подтвердить, ходили слухи, что за их таинственностью скрывается зверство: их враги говорили, что в своих ритуалах они едят человеческую плоть и пьют человеческую кровь – практика, в которой обычно подозревали колдунов.

    Хотя в то время ни один закон еще не запрещал обращения в христианство, любой магистрат, услышавший, что кто-либо обвинен в христианстве, обязан был провести расследование.

    article-325_31.png

    Не зная, как поступать в подобных случаях, правитель Вифинии Плиний около 112 года писал императору Траяну: Для меня привычно, владыка, обращаться к тебе со всеми сомнениями. Кто лучше может направить меня в нерешительности или наставить в неведении? Я никогда не присутствовал на следствиях о христианах: поэтому я не знаю, о чем принято допрашивать и в какой мере наказывать... Пока что с теми, на кого донесли как на христиан, я действовал так. Я спрашивал их самих, христиане ли они; сознавшихся спрашивал во второй и третий раз, угрожая наказанием; упорствующих отправлял на казнь. Я не сомневался, что в чем бы они ни признались, но их следовало наказать за непреклонную закоснелость и упрямство...
    Тех, кто отрицал, что они христиане или были ими, я решил отпустить, когда они, вслед за мной, призвали богов, совершили перед изображением твоим, которое я с этой целью велел принести вместе со статуями богов, жертву ладаном и вином, а кроме того похулили Христа: настоящих христиан, говорят, нельзя принудить ни к одному из этих поступков.

    875a8375f91de049494d6073098e8a2f_30460d068a9e95909a3e4497dbc7b4cc.jpg


    Траян одобрил подход Плиния к решению этого вопроса: Ты поступил вполне правильно, мой Секунд, произведя следствие о тех, на кого тебе донесли как на христиан. Установить здесь какое-нибудь общее определенное правило невозможно. Выискивать их незачем: если на них поступит донос и они будут изобличены, их следует наказать, но тех, кто отречется, что они христиане, и докажет это на деле, т. е. помолится нашим богам, следует за раскаяние помиловать, хотя бы в прошлом они и были под подозрением.
    Но Траян советовал Плинию не принимать анонимных обвинений, поскольку «это было бы дурным примером и не соответствует духу нашего времени». Плиний и Траян соглашались, что любой, кто откажется от этого жеста лояльности, скрывает серьезные преступления, тем более, что наказанием за отказ была немедленная казнь.

    01-06-days-d0b8d183d181d182d0b8d0bd-d184d0b8d0bbd0bed181d0bed184.jpg

    Обратившийся в христианство философ Юстин смело писал императору Антонину Пию и его сыну, будущему императору Марку Аврелию, к которому обращался как к коллеге по философии и «любителю учености», протестуя против несправедливости, которую христиане терпели в судах империи.
    Юстин упоминает недавний случай в Риме: женщина, вместе со своим мужем и слугами принимавшая участие в оргиях, под влиянием своего учителя Птолемея обратилась в христианство и отказалась в них участвовать.
    Ее друзья убеждали ее не разводиться, надеясь на примирение. Но, узнав, что во время путешествия в Александрию в Египте ее муж вел себя еще хуже, чем обычно, она оставила его и потребовала развода. Отвергнутый супруг тут же выдвинул против нее обвинение, «объявляя, что она христианка».
    Когда она добилась отсрочки рассмотрения дела, муж обвинил в христианстве ее учителя. Выслушав обвинение, судья Урбик задал Птолемею только один вопрос, христианином ли он. Когда он признал, что он христианин, Урбик немедленно приговорил его к смерти. Услышав этот приговор, некий Люций, находившийся в зале суда, спросил судью: «Почему ты осудил на казнь этого человека, который не виновен ни в блуде, ни в прелюбодеянии, не убийца, не грабитель или вор, и вообще не обличен в каком-либо преступлении, а исповедал только себя христианином? Ты, Урбик, судишь, как неприлично судить ни самодержцу благочестивому, ни философу, сыну кесаря [Марку Аврелию], ни священному сенату».
    Урбик ответил только: «и ты, мне кажется, такой же», – и когда Люций сказал: «точно», – Урбик осудил и его, и еще одного протестующего зрителя последовать на смерть за Птолемеем.

    Пересказывая эту историю, Юстин подчеркивает, что любой может использовать обвинение в христианстве, чтобы разрешить свой личный спор с христианином: «Поэтому и я ожидаю, что буду пойман в сети кем-нибудь из тех, о которых я упомянул, и повешен на дереве» – возможно, добавляет он, одним из своих соперников в профессии, философом-киником по имени Крискент.
    И Юстин был прав: очевидно, именно выдвинутое Крискентом обвинение привело к его аресту, суду и осуждению в 165 году.

    cover1__w600.Uas9r.jpg

    Рустик, личный друг Марка Аврелия, который к тому времени уже унаследовал от отца титул императора, проводил суд. Он приговорил Юстина к смерти вместе во всеми его учениками, единственным преступлением которых было изучение христианской философии.
    Запись их суда показывает, как Рустик допрашивал Юстина: «Где вы встречаетесь?» ... «Где каждый выберет или сочтет возможным», – сказал Юстин, – «В любом случае, ты полагаешь, что мы все можем встретиться в одном месте? Не так; поскольку Бог христиан не ограничен местом; незримый, Он наполняет небеса и землю, и верующие покланяются и прославляют Его повсюду».
    Префект Рустик сказал: «Скажи мне, где вы встречаетесь? Где ты собираешь вместе своих учеников?» Юстин сказал: «Я жил над банями некоего Мартина, сына Тимиотина, и за все время своего пребывания в Риме (уже второго) не знал другого места встречи, только там. Каждый, кто хотел, мог прийти в мое жилище, и я передал бы ему слова истины».
    Префект Рустик сказал: «Итак, ты признаешь, что ты христианин?» – «Да», – сказал Юстин.
    Затем Рустик допросил Харитона, женщину по имени Харито, Евелпистиса, раба императорского двора, Иеракса, Либриана и Пеона – все они были учениками Юстина. Все объявили себя христианами. Рассказ продолжает: «Итак, – сказал префект Рустик, – приступим к главному вопросу, необходимому и неотложному делу. Согласитесь принести жертву богам». «Никто в здравом уме, – сказал Юстин, – не обращается от благочестия к нечестию».
    Префект Рустик сказал: «Если вы не подчинитесь, вы будете наказаны без милости». Когда они ответили: «Делай, что хочешь; мы христиане и не приносим жертв идолам», – Рустик вынес приговор: «Пусть те, кто отказывается принести жертвы богам и подчинится императорскому эдикту, будут уведены, чтобы их бичевали и обезглавили согласно законам».
    Что должен был делать христианин, оказавшись в такой опасности? Будучи арестованным и обвиненным, следовало ли ему исповедовать себя христианином только для того, чтобы получить приказ о казни: немедленное обезглавливание, если ему посчастливилось быть римским гражданином, как Юстину и его товарищам, или, для неграждан, продолжительную пытку как представление на публичной арене? Или ему
    следовало отречься и показать символический жест лояльности – намереваясь впоследствии искупить эту ложь?
    Тяготясь неприятной обязанностью казнить неуступчивых, римские чиновники часто пытались убедить обвиненных спасти свои жизни. Согласно современным отчетам (ок. 165 г.), после того, как состарившийся и уважаемый епископ Поликарп Смирнский был арестован полицией, проконсул стал убеждать его отречься, говоря: «Уважь свою старость», – и прочее, что им привычно говорить: «Клянись гением кесаря, одумайся, скажи: смерть безбожникам!» Но Поликарп, помрачнев лицом и посмотрев на толпу находившихся на поприще беззаконных язычников, погрозил им рукою и, со вздохом воззрев на небо, сказал: «Смерть безбожникам!» А проконсул настаивал и говорил: «Поклянись, и я отпущу тебя; хули Христа». Но Поликарп отвечал: «Уже восемьдесят шесть лет я служу Ему, и Он ничем не обидел меня... Ежели ты воображаешь, что я поклянусь кесаревым, как ты говоришь, гением, и притворяешься неведающим, кто я, то слушай, я [говорю] открыто: я христианин!»
    Поликарп был заживо сожжен на арене.

    Отчет из Северной Африки (ок. 180 г.) описывает, как проконсул Сатурнин, встретившись с девятью мужчинами и тремя женщинами, привлеченными к суду как христиане, старался сохранить их жизни, говоря: «Если вы возвратитесь к здравому смыслу, вы можете получить прощение от нашего господина императора... Мы тоже религиозные люди, и наша религия проста: мы клянемся гением нашего господина императора и приносим молитвы за его здоровье – как следует поступить и вам».
    Столкнувшись с их однозначным отказом, Сатурнин спросил: «Вам не нужно времени, чтобы подумать?» Один из обвиненных, Сперат, ответил: «В этом вопросе нет нужды в обдумывании». Несмотря на это, проконсул назначил отсрочку на тридцать дней со словами: «Подумайте». Но через тридцать дней, допросив обвиненных, Сатурнин был вынужден отдать приказ: «Поскольку Сперат, Нарцал, Киттин, Доната, Вестия, Секунда и другие исповедали, что жили в согласии с обрядами христиан, и поскольку, хотя им была дана возможность возвратиться к римскому обычаю, они упорствовали в своем упрямстве, они приговариваются к казни мечом».
    Сперат сказал: «Мы благодарим Бога!» Нарцал сказал: «Сегодня мы мученики на небе. Благодарение Богу!» Подобное поведение вызвало насмешку императора-стоика Марка Аврелия, который презирал христиан как нездоровых, заблуждающихся эксгибиционистов.

    Сегодня многие могли бы согласиться с его суждением или даже отнестись к мученикам как невротикам и
    мазохистам. Но для иудеев и христиан первого и второго столетий это понятие звучало по иному: мартюс по-гречески означает просто «свидетельство».
    В Римской империи, как и сегодня во многих странах по всему миру, некоторые религиозные группы попадают под подозрение, как организации, поощряющие преступную или антигосударственную деятельность.
    Те, кто подобно Юстину отваживался протестовать против несправедливого отношения к христианам, делали себя мишенями для полиции. Для тех, кто оказывался в подобной ситуации, выбор был прост: или говорить, рискуя подвергнуться аресту, пытке, формальному расследованию, изгнанию или смерти – или молчать и оставаться в безопасности. Их единоверцы почитали тех, кто говорил, как «исповедников», но только тех, кто пострадал до смерти, считали «мучениками» (мартирес). Но не все христиане высказывались открыто. Многие в решающий момент делали противоположный выбор. Некоторые считали мученичество глупым, расточительным по отношению к человеческой жизни и, таким образом, противоречащим воле Бога. Они спрашивали: «Христос, умерши за нас однажды, не освободил ли нас от гибели?»
    Поскольку события прошлого становятся вопросами религиозного убеждения только когда служат интерпретации опыта в настоящем, здесь интерпретация смерти Христа стала центральным пунктом спора по практическому вопросу о мученичестве.
    Ортодоксы, высказывавшие величайшую озабоченность опровержением «еретических» гностических представлений о страстях Христовых, все без исключения по личному опыту знали об опасностях, которым подвергались христиане, – и настаивали на необходимости мученичества.

    Когда великий противник ереси, Антиохийский епископ Игнатий был арестован и осужден, он принял смертный приговор с ликованием, как возможность «быть подражателем страданий Бога моего!»

    ignace.jpg

    Осужденный и отправленный в Рим, чтобы быть убитым дикими зверями в амфитеатре, Игнатий, скованный и заключенный под стражу, писал христианам в Рим, умоляя их не вмешиваться: Я пишу церквам и всем сказываю, что добровольно умираю за Бога, если только вы не воспрепятствуете мне. Умоляю вас: не оказывайте мне неблаговременной любви. Оставьте меня быть пищею зверей и посредством их достигнуть Бога. Я пшеница Божия: пусть измелют меня зубы зверей, чтоб я сделался чистым хлебом Христовым... Простите мне; я знаю что мне полезно... Огонь и крест, толпы зверей, рассечения, расторжения, раздробления костей, отсечение членов, сокрушение всего тела... только бы достигнуть мне Христа!

    Что означали для него страсти Христовы? Игнатий говорит, что «Иисус Христос... истинно был осужден при Понтие Пилате, истинно был распят и умер». Он страстно противостоит христианам-гностикам, которых называет «безбожниками» за предположение, что, поскольку Христос был духовным существом, Он только по видимости пострадал и умер. А если иные... говорят, что Он страдал только призрачно, – сами они призрак! – то зачем же я в узах? Зачем я пламенно желаю бороться со зверями? Зачем я напрасно умираю?
    Игнатий жалуется, что тех, кто ставит под сомнение его представления о страстях Христовых, «не убеждают ни евангелие, ни страдания каждого из нас: потому что они и о нас должны думать точно также!» Его противники, гностики, бросавшие вызов его пониманию страстей Христовых, прямо ставили под сомнение ценность добровольного мученичества. Юстин, которого предание называет «мучеником», сообщает, что до его собственного обращения, будучи еще философом-платоником, он видел христиан, публично подвергавшихся пыткам и казни. Их мужество, говорит он, убедило его в их божественном вдохновении.

    Протестуя против повсеместных гонений на христиан, он упоминает о тех, кого преследовали в Палестине (ок. 135 г.): Ясно, что никто не ужасает и не порабощает нас, по всей земле верующих во Иисуса. Хотя нам отсекают головы, распинают нас, бросают зверям, в темницы, в огонь, и подвергают всяким другим мучениям, однако, как известно, мы не отступаем от исповедания: но чем более нас так мучат, тем более увеличивается число других верующих.
    Согласуется с его личными убеждениями о мученичестве и то, как мужественно он сам принял смертный приговор, представление Юстина, что «наш учитель в этом есть Иисус Христос, Который для этого родился и был распят при Понтии Пилате».

    Юстин завершает свою Апологию («защиту» христиан), говоря, что написал ее с единственной целью – опровергнуть «опасные и лживые» гностические идеи. Он нападает на тех, кто, как он говорит, «называются христианами», но кого он считает еретиками – последователей Симона, Маркиона и Валентина.
    «Не знаю» – загадочно говорит он, соединяя допущение с клеветой, действительно ли они занимаются развратом и людоедством, – «но знаю, что вы их не гоните и не убиваете», как мучеников. Жизнь Иринея, великого противника валентиниан, была, как и у его предшественников, отмечена преследованием. Он упоминал о многих мучениках в Риме и знал из личного опыта потерю своего любимого учителя Поликарпа, жестоко схваченного, осужденного и сожженного заживо среди врагов.

    Всего двенадцатью годами позже, летом 177 года, Ириней засвидетельствовал растущую враждебность к христианам в своем городе, Лионе. Сначала им было запрещено появляться в общественных местах – на рынках и в банях. Затем, когда правителя провинции не было в городе, чернь почувствовала свободу. Христиан открыто преследовали и травили. С ними обращались как с врагами общества, нападали, били и побивали камнями. Наконец, их отволокли на форум ... обвинили, и, после того, как они исповедали себя христианами, заключили в тюрьму. Влиятельного друга, Веттия Эпагата, попытавшегося вмешаться в судилище, заставили замолчать: «Префект просто спросил его, не был ли и он христианином. Когда он согласился, ясным голосом, что был», префект приговорил его к смерти вместе с остальными.
    Их слуги, которых пытали, чтобы добыть информацию, наконец "сознались", что, как и подозревали римляне, хозяева-христиане участвовали в жестоких оргиях и каннибализме. Очевидец рассказывает, что это свидетельство обратило против них все население: Эти истории разошлись, и весь народ был в ярости против нас, так что даже те, чье отношение раньше было мягким из-за дружбы с нами, очень разозлились и скрежетали на нас зубами.

    03.jpg

    Каждый день новые жертвы – самых известных членов церквей Лиона и соседнего города Виенна, в двадцати милях вниз по реке Роне, арестовывали и жестоко пытали в тюрьме, где они ожидали дня, назначенного для массовой казни – 1 августа. Это был праздник, установленный в честь величия Рима и императора. Подобные случаи требовали от правителя проявить свой патриотизм, щедро оплатив публичные развлечения для всего населения города. Эти обязательства тяготили провинциальных чиновников из-за огромной дороговизны найма профессиональных гладиаторов, боксеров, борцов и фехтовальщиков. Но годом ранее император и сенат приняли новый закон, позволявший компенсировать стоимость гладиаторов. Теперь правитель законно мог заменить их осужденными преступниками из числа не-граждан, представляя зрелище их пыток и казни вместо атлетических состязаний – по цене шесть ауреусов за голову, одну десятую стоимости найма гладиатора пятого класса, с пропорциональной экономией для более высоких классов. Несомненно, эти расчеты усилили официальную ревность против христиан, благодаря которым – как это произошло в Лионе – можно было сэкономить на праздничном развлечении.

    127.jpg


    История одной из лионских исповедников, рабыни Бландины, освещает происшедшее: верующие трепетали, что она не выдержит мучений. Ее госпожа, в особенности, бывшая в числе заключенных, боялась, что это слабое и робкое существо окажется не в силах громко исповедывать веру. Бландина проявила поразительную энергию и бесстрашие. Она утомила палачей, сменявшихся при ней с утра до вечера. Побежденные мучители признались, что истощили все свои пытки и объявили, что не понимают, как она еще может дышать с телом изломанным, пробитым. В день, назначенный для гладиаторских боев, Бландина вместе с тремя своими товарищами, Матуром, Санктом и Атталом, была приведена в амфитеатр:
    В продолжение всего этого времени Бландина оставалась подвешенной к столбу на съедение зверям, которых на нее натравливали. Она все время молилась, устремив глаза к небу. Ни один зверь в этот день не захотел ее тронуть... но для мучеников оно получило мистическое значение. Столб Бландины показался им крестом Иисусовым; маленькая, слабая и незначительная, какой она была, она могла вдохновлять своих братьев... Наконец, в последний день гладиаторских игр, Бландина была приведена вновь, на этот раз с пятнадцатилетним мальчиком по имени Понтик. Каждый день их водили смотреть на пытки остальных, и предпринимались попытки заставить их клясться языческими идолами. И поскольку они упорствовали и обличали своих мучителей, толпа разозлилась на них так, что... их подвергли всем жестокостям и провели через все пытки. Подвергнутый бичеванию, искалеченный животными и посаженный на железное сидение, поставленное над огнем, чтобы поджарить его плоть, Понтик умер. Когда Бландина, вытерпела такие же пытки, на ней затянули сеть и выпустили на нее разъяренного быка, который поднял ее на рога и несколько раз ее подбрасывал, так что она падала на землю всею тяжестью. Но блаженная уже ничего не чувствовала; она наслаждалась высшим блаженством, внутренне беседуя с Христом. Пришлось и ее добить, как прочих замученных. Толпа, наконец, пришла в восхищение. При выходе только и было разговоров, что о бедной рабыне. «Правда, — говорили галлы, — никогда на нашей земле женщина столько не страдала!»

    4.jpeg

    Хотя сам Ириней сумел каким-то образом избежать ареста, его близость к оказавшимся в тюрьме заставила его отправить рассказ об их ужасных страданиях христианам в Риме. Возвратившись в Галлию, он нашел общину скорбящей: почти пятьдесят христиан умерли за время испытаний, продлившихся два месяца.
    Его убедили возглавить общину, и он стал преемником девяностооднолетнего епископа Потина, скончавшегося в тюрьме от пыток. Несмотря на все это, Ириней не высказывает враждебности против горожан – но в изобилии высказывает ее против «еретиков»-гностиков.
    Подобно Юстину, он набрасывается на них как на «лжебратьев», которые дошли до такого безрассудства, что презирают мучеников и порицают тех, которые убиваются за исповедание Господа и подвергаются (бедствиям) предсказанным Господом, и в этом отношении стараются идти по стопам Господа, сделавшись мучениками Страждущего.
    Этим заявлением завершаются его подробные нападки на валентинианскую интерпретацию страстей Христовых. Считая богохульством их утверждение, что только человеческая природа Христа испытала страдания, тогда как Его божественная природа недоступна для них, Ириней настаивает, что Того Самого, Который был взят и пострадал и пролил кровь Свою за нас, Его он [Павел] очень ясно называет Христом и Сыном Божиим ... будучи Спасителем тех, которые имели быть преданы смерти за исповедание Его и потерять свои души.

    Конечно, добавляет он, «если кто, как бы допустив двух существующих (Христов), станет судить о них, то тот окажется гораздо лучше и терпеливее и, поистине, благим, который среди самых ран и поражений и прочих причиненных Ему (страданий) благотворит и не помнит сделанного ему зла, чем тот, который улетел и не потерпел никакой обиды и поруганий».

    В день суда, предупреждает он, когда мученики «получат славу, тогда будут постыжены Христом бесчестившие их мученичество».

    slide_29.jFh6X.jpg

    Другой свирепый противник ереси, Тертуллиан, подобно Иринею связал учение о страданиях и смерти Христа со своим собственным энтузиазмом к мученичеству: «Ты должен взять свой крест и нести его за своим Учителем... Единственный ключ, открывающий рай, это кровь твоей собственной жизни».

    Тертуллиан прямо связывает распространение ереси с гонениями. Это, говорит он, заставляло испуганных верующих искать богословских оправданий своему малодушию во время гонений на Христиан. В те дни, когда вера изнемогает, и Церковь ... окружена пожирающим пламенем ... в эти дни Гностики исходят из своих берлог, Валентиниане наиболее скрывают извилистые свои пути, все порицатели мученичества источают свой яд ... Им слишком хорошо известно, что религия имеет в рядах своих множество служителей простых и мало просвещенных, других, худо утвержденных в вере, а большую часть Христиан легкомысленных, расположенных. всегда обратиться в ту сторону, в какую угодно. Какое удобнейшее можно избрать время к уловлению в свои сети сих неопытных или малодушных людей, как не то, когда страх владеет душою каждого, или в особенности когда варварские казни венчают веру мучеников?

    На то, что он считает «еретическими» аргументами против мученичества, Тертуллиан отвечает: Ныне находимся мы среди лета, то есть, факелы гонения воспламенены руками самого Киноцефала. Из Христиан одни подвергнуты пыткам, другие обречены на сожжение, иные погибли от меча, прочие истерзаны зубами хищных зверей. Некоторые, будучи посажены в темницы, и претерпев избиение и строгание железными клещами... Между тем, нас, робких зайцев, предназначенных для ловли, ересь не перестает осаждать.
    Это положение, объясняет он, вдохновило его напасть на еретиков, как тех, кто «порицает мученичество, представляя спасение как уничтожение» и называют одобрение мученичества глупым и жестоким. Ипполит, образованный греческий наставник в Риме, также засвидетельствовал ужасы гонения в 202 году, при императоре Севере. Ревность Ипполита к мученичеству, как и у Тертуллиана, шла рука об руку с ненавистью к ереси. Он заключил свое обширное опровержение всех ересей, настаивая, что только ортодоксальная доктрина позволяет верующему претерпеть гонения: Если Он не был той же природы, что и мы, Он бы впустую заповедовал, что мы должны подражать Учителю... Он не воспротивился страданиям, но подчинился смерти ... во всем этом Он принес, как начаток плодов, Свое человеческое естество, чтобы ты, когда ты в несчастьи, не был малодушен, но, исповедав себя подобным Искупителю, мог пребывать в ожидании получить то, что Отец обещал Сыну.

    В возрасте около семидесяти лет Ипполит сам исполнил собственное увещевание: арестованный по приказу императора Максимина в 235 году, он был сослан на Сардинию, где и умер.

    Итак, какую модель мы наблюдаем? Противники ереси во втором столетии – Игнатий, Поликарп, Юстин, Ириней, Тертуллиан, Ипполит – единодушны и в проповеди страданий и смерти Христа, и в признании мученичества. Также все они обвиняют еретиков в ложном учении о страстях Христа и в «препятствовании мученичеству».
    Ириней заявляет: Поэтому, Церковь на всяком месте по своей любви к Богу предпосылает во всякое время к Отцу множество мучеников; между тем как все прочие не только не могут показать у себя ничего такого, но и говорят, что такое свидетельство (мученичество) вовсе не нужно... за исключением того, что разве во все время... один или двое из них когданибудь вместе с нашими мучениками потерпел поношение имени... Ибо одна Церковь чисто выносит поношение тех, которые за правду терпят, гонение и подвергаются всем мучениям и самой смерти ради любви своей к Богу и за исповедание Его Сына.61 Здесь

    Ириней лишает гностиков, умирающих за свою веру, права называться мучениками: в лучшем случае они всего лишь «так сказать в добавок к» настоящим мученикам, то есть ортодоксам. Хотя Ириней, несомненно, преувеличил редкость мученичества среди еретиков, у христиан-гностиков мученики встречались не часто.
    Причиной этого было не малодушие, как утверждали ортодоксы, но различие мнений.

    Как гностики относились к мученичеству, и по каким причинам? Свидетельства из Наг-Хаммади показывают, что их взгляды были удивительно разнообразны. Некоторые защищали его, другие отвергали в принципе.

    Последователи Валентина заняли промежуточное положение между этими крайностями. Но одно ясно: в любом случае, отношение к мученичеству соответствует интерпретации страданий и смерти Христа. Некоторые группы гностиков подобно ортодоксам утверждали, что Христос действительно пострадал и умер. Об этом говорится в нескольких текстах, открытых в НагХаммади, включая Апокриф Иакова, Второе Откровение Иакова и Откровение Петра, которые были приписаны ученикам, известным своим мученичеством – Иакову, брату Иисуса, и Петру.

    Автор Апокрифа Иакова, христианин, живший, вероятно, во втором веке, и обеспокоенный перспективой гонений, ставит себя на место Иакова и Петра. Ожидая пыток и смерти, сообщает он, они получают видение воскресшего Господа, Который говорит об ожидающих их суровых испытаниях как о Своих: ... Е

    Если же вы мучимы сатаной и преследуемы, и вы творите Его волю, Я [говорю], что Он будет любить вас , и сделает вас равными Мне ... Или вы не знаете, что вы еще не были унижены, и обвинены несправедливо, и заключены в темницу, и осуждены беззаконно, и распяты презренно, и погребены бесчестно, как Я Сам ... Аминь, Я говорю вам, что никто не спасется, если не уверует в Мой крест, ибо уверовавшие в Мой крест, их – Царство Божие! Истинно Я говорю вам, что никто из боящихся смерти не спасется, ибо царство смерти принадлежит умерщвляющим их.

    Этот гностический автор не только настаивает, что Христос действительно пострадал и умер, но даже убеждает верующих избрать страдание и смерть. Подобно Игнатию, этот гностический наставник верит, что можно уподобиться Христу в страданиях: «уподобьтесь Сыну Духа Святого!»

    Такие же обеспокоенность гонениями и аналогия между опытом верующего и страстями Спасителя, находится во Втором Откровении Иакова. Спаситель, «живший без проклятия, умер в проклятии».
    Умирая, Он говорит: «Я — умирающий смертью, и Я буду найден в жизни».

    Откровение заканчивается жестокой сценой пыток и смерти Иакова, побитого камнями: ... священники … нашли его стоящим на крыле храма у крепкого краеугольного камня. И они решили сбросить его с высоты и сбросили его. И они… Они схватили его, они избили его, волоча по земле. Они вытащили его наружу, они положили камень на его чрево, говоря: «Соблазнитель!» Вновь они подняли его, живого, они заставили его копать яму. Они поставили его в ней, скрыв его до чрева. Tак они побили его камнями.

    Умирая, он произносит молитву, призванную укрепить христианских мучеников. Подобно Иисусу, Иаков «умирает», но «будет найден в жизни».

    Но, хотя некоторые гностики подтверждали реальность страстей Христа и высказывали энтузиазм к мученичеству, другие отвергали эту реальность и нападали на подобный энтузиазм. Свидетельство Истины объявляет, что энтузиасты мученичества не знают, «кто Христос»: Безумные думают в сердце своем, что, если они исповедуют «мы христиане» только словом, а не силой, предавая себя самих невежеству, смерти человеческого естества, не зная, куда они идут, и не зная, Кто есть Христос, – думая, что будут жить, когда они заблуждаются, устремляются к началам с властями и впадают в их руки из-за невежества, пребывающего в них.


    Автор высмеивает популярное представление, будто мученичество обеспечивает спасение: если бы это было так просто, говорит он, каждый исповедал бы Христа и был бы спасен! Те, кто утешается подобными иллюзиями, свидетели пустые, свидетельствующие себе самим, хотя они больны и не могут излечить себя. Когда же они исполнят свою страсть, эта мысль пребывает в них: «Если мы предадим себя смерти за имя, мы спасемся». Но это не так... и у них нет слова, которое спасает.


    Этот автор-гностик нападает на представления о мученичестве, известные из ортодоксальных источников. Во-первых, он нападает на убеждение, что мученическая смерть дает прощение грехов, убеждение, выраженное, например, в рассказе о мученичестве Поликарпа: «они презирали мирские казни, в один час искупая себя от муки вечной»

    Тертуллиан также заявляет, что жаждет пострадать, «чтобы получить от Бога полное прощение, отдав взамен свою кровь».

    Во-вторых, этот автор высмеивает наставников ортодоксии, которые, подобно Игнатию и Тертуллиану, считают мученичество жертвоприношением и полагают, что Богу нужны «человеческие жертвы»: подобные верования превращают Бога в людоеда.

    В-третьих, он нападает на тех, кто верит, что мученичество обеспечивает им воскресение. Римский судья Рустик за несколько мгновений до казни спросил у Юстина: «Послушай, ты, считающийся образованным ... действительно предполагаешь, что взойдешь на небеса?» Юстин ответил: «Я не предполагаю этого, но знаю это точно и полностью убежден в этом».

    Но Свидетельство Истины объявляет, что такие христиане только «уничтожают себя» – они заблуждаются, думая, что Христос смертен так же, как они, тогда как на самом деле Он, исполненный божественной силы, чужд страданиям и смерти: Сын Человека вышел из нетленности, будучи чужд тлению... Ведь Сын Человека облекся их начатками, сошел до ада и сотворил множество чудес, Он поднял мертвых в нем, и позавидовали Ему миродержцы мрака, ибо не нашли греха в Нем, но и их дела Он разушил среди людей, так что хромым, слепым, расслабленным, глухим, одержимым даровал исцеление и пошел по водам моря. Поэтому Он погубил свою плоть...

    ib1980.jpg

    Откровение Петра раскрывает, как Петр, известный своим непониманием, становится просвещенным и открывает истинную тайну страданий Иисуса. Автором этой книги, подобно автору Апокрифа Иакова, очевидно, был христианин-гностик, обеспокоенный угрозой гонений. Как говорит Откровение, Петр боится, что он и его Господь окажутся перед лицом одной опасности: «...я увидел священников с народом, бегущим на нас с камнями, как будто они убьют нас. И я смутился, как бы нам не умереть». Но Петр впадает в экстатический транс и получает видение Господа, Который предупреждает его, что многие «примут от начала нашего слова», но впадут в заблуждение.

    Эти «ложные верующие» (описанные, разумеется, с гностической точки зрения) представляют собой ортодоксов. Все, кто попадет под их влияние, «станут их пленниками, будучи бесчувственными».

    Особенно автору-гностику не нравится в этих христианах то, что они «сталкивают» своих невинных единоверцев « к делателю смерти» – очевидно, к властям римского государства, – в иллюзии, что, если они «соединятся с именем мертвеца», исповедуя распятого Христа, то «очистятся».

    Откровение говорит: ... это те, кто угнетает своих братьев, говоря им: «Посредством этого милует наш Бог, поскольку спасение для нас только в этом», – не зная о наказании тех, кто рад тому, что они сделали это малым сим, которых увидели и взяли в плен.

    Автор отвергает ортодоксальную пропаганду мученичества – будто оно приносит спасение – и высказывает ужас перед их выражениями радости из-за насилия над «малыми сими».

    Так ортодоксальная община «установит тягостную судьбу»; многие верующие будут «сломлены среди них». Но хотя Откровение Петра отвергает ортодоксальный взгляд на мученичество, оно не отрицает мученичества в целом: «иные из них, имея страдание» (то есть те, кто достиг гнозиса), получают новое понимание своих собственных страданий, осознают, что «совершат мудрость братства, действительно существующего». Вместо учения, убивающего верующих, – ортодоксального учения о распятом Христе – Спаситель дает Петру новое видение Своих страстей: «... Тот, кого ты видишь над древом, радующегося и смеющегося, это живой Иисус, а тот, кому они забивают гвозди в его руки и его ноги, это его плотская часть, то есть замена, выставленная ими на позор, тот, кто уподоблен Ему.

    Но посмотри на него и на Меня!» Посредством этого видения Петр учится встречаться со страданием. Сначала он боится, что он и Господь «могут умереть»; теперь он понимает, что только тело, «плотская часть», «замена» может умереть. Господь объясняет, что «первая» часть, разумный дух, освобожден, чтобы соединить «совершенный свет со Святым Духом».

    9bcfe377548eb9f9bfb919bbac1e605d_L.jpg

    Гностические сочинения, написанные Валентином и его последователями, намного сложнее как тех, которые просто признают страдание Христа, так и тех, которые утверждают, что, помимо Его смертного тела, Христос остался полностью недоступным для страдания. Несколько важных валентинианских текстов, открытых в Наг-Хаммади, явно признают страдания и смерть Иисуса. Евангелие Истины, которое Квиспелл приписывает Валентину или его последователю, говорит, как Иисус, «распятый на древе», был «убит».

    Расширяя общехристианскую метафору, автор представляет себе Иисуса на кресте как плод на древе, новый «плод древа познания», приносящий жизнь, а не смерть: … Он был распят на древе, Он стал плодом познания Отца, и Он не погубил (их за то), что они вкусили Его, но вкусившим Его Он дал радоваться обретению Его, и Он нашел их в Себе, и Он был найден в них…
    В противоположность ортодоксальным источникам, которые интерпретируют смерть Христа как жертвоприношение, искупающее человечество от вины и греха, это гностическое Евангелие рассматривает распятие как повод для открытия Божества в себе. Но несмотря на эту иную интерпретацию, Евангелие Истины трогательно рассказывает о смерти Иисуса: ... милосердный ( и) верный, Иисус, претерпел, принимая страдания… поскольку Он знает, что смерть Его – жизнь для многих. … Он был распят на древе… Он сошел в смерть, будучи облечен жизнью вечной. Совлекшись тленных лохмотьев, Он облекся нетленностью

    Другой замечательный валентинианский текст, Трехчастный Трактат, представляет Спасителя как «Того, Кто будет рожден и примет страдание».
    Движимый состраданием к человечеству, Он добровольно стал тем, то, чем стали они, ибо Он явился ради них... Он не только принял на Себя смерть тех, кого задумал спасти, но и их малость... Он принял для того, чтобы быть зачатым и родиться младенцем телом и душой. Природа Спасителя парадоксальна. Трехчастный Трактат разъясняет, что Тот, Кто был рожден и пострадал, это Спаситель, предсказанный еврейскими пророками; «Но о том, кем Он был предвечно и пребывает вечно, нерожденном, бесстрастном... явившемся в плоти, не пришло в их мысль».

    Также и Евангелие Истины, описывая человеческую смерть Иисуса, продолжает: Слово Отца выходит во все... Он омывает их, Он возвращает их в Отца и в Мать, Иисус бесконечности сладости.

    Третий валентинианский текст, Истолкование Знания, рассматривает этот же парадокс. С одной стороны, Спаситель становится доступным страданию и смерти; с другой, Он Слово, полное божественной силы. Спаситель объясняет: «Так же Я весьма умалился, чтобы Своим смирением принять тебя в великую высоту, место, из которого ты ниспала». Ни один из этих источников не отрицает, что Иисус действительно пострадал и умер; все признают это. Но все они стремятся показать, как, в Своем воплощении, Христос
    превзошел человеческую природу
    , так что смог победить смерть божественной силой.

    Таким образом, валентиниане подняли проблему, которая стала центральной для христианского богословия через два столетия – вопрос, как Христос одновременно мог быть человеком и Богом.

    За это историк христианства Адольф фон Гарнак назвал их «первыми христианскими богословами». Что это означает для вопроса о мученичестве?

    Ириней обвиняет валентиниан в том, что они «обливают презрением» мучеников и «порочат их мученичество». Какова их позиция? Выдающийся гностический наставник Гераклеон, ученик Валентина, рассматривает мученичество, комментируя изречение Иисуса: ... всякого, кто исповедает Меня пред человеками, и Сын Человеческий исповедает пред Ангелами Божиими; а кто отвергнется Меня пред человеками, тот отвержен будет пред Ангелами Божиими ... Когда же приведут вас ... к начальствам и властям, не заботьтесь, как или что отвечать...

    Гераклеон обсуждает вопрос, что означает «исповедовать Христа»? Он разъясняет, что люди исповедуют Христа по-разному. Некоторые исповедуют Христа своей верой и своей повседневной жизнью. Однако большинство людей признает только второй способ исповедания – устное исповедание («я христианин») перед магистратом. Последнее, говорит он, «многие» (ортодоксы) считают единственным исповеданием. Но, подчеркивает Гераклеон, «даже лицемеры могут сделать такое исповедание». От всех христиан, говорит он, требуется первое исповедание; второе от некоторых, но не от всех. Такие ученики, как Матфей, Филипп и Фома никогда не «исповедовали» перед магистратами; однако, утверждает он, они исповедовали Христа лучше, «делами и поступками в соответствии с верой».

    Называя тех учеников, которые зачастую олицетворяют гностических посвященных (как в Евангелии от Филиппа и Евангелии от Фомы), Гераклеон подразумевает, что они превосходят таких апостолов-мучеников как Петр, которого валентиниане считали олицетворяющим «многих», то есть просто ортодоксальных христиан.

    Говорит ли он, что мученичество хорошо для обычных христиан, но не нужно гностикам? Предлагает ли он гностикам основание, чтобы избегать мученичества? Даже если он и подразумевает именно это, то избегает говорить прямо: его высказывания остаются неопределенными. Поскольку он продолжает, говоря, что, хотя исповедание «верой и поведением» является более всеобщим, оно приводит к открытому исповеданию в суде, «если это необходимо, и ситуация требует словесного подтверждения». Что делает подобное исповедание «необходимым»? Просто то, что обвиненный христианин не может перед судьей отречься от Христа: в этом случае, признает Гераклеон, устное исповедание является необходимой и разумной альтернативой отречению. Тем не менее, Гераклеон высказывает отношение к мученичеству, полностью отличное от позиции его ортодоксальных современников. Он не подчеркивает ни их энтузиазма к мученичеству, ни их восхваления «славной победой», достигнутой в смерти.
    Более того, он не предполагает, что страдания верующих подражают страстям Христа. Если страдания испытала только человеческая природа Христа, это предполагает, что верующий также страдает только на человеческом уровне, тогда как божественный дух в нем превосходит страдания и смерть. Очевидно, валентиниане считали мученическое «свидетельство кровью» менее ценным, чем высшее, гностическое свидетельство о Христе – точка зрения, способная вызвать гнев Иринея, поскольку эти гностики «презирают» мучеников и обесценивают то, что он считает «наивысшей жертвой».


    Даже признавая, что гностики пытаются поднять уровень богословского понимания, Ириней заявляет, что «они не могут достигнуть настолько исправления дела, сколько велик вред, происходящий от раскола».

    С его точки зрения, любой аргумент, которым христиане могли бы воспользоваться, чтобы избежать мученичества, подрывает солидарность всей христианской общины.

    Не отождествляя себя с теми, кто оказался в тюрьме, лицом к лицу с пытками и казнями, христиане-гностики могли лишить своей поддержки тех, кого считали слишком ревностными и непросвещенными фанатиками.

    Подобные действия, говорит Ириней, «рассекают и разрывают великое и славное тело Христово [церковь] и... разрушают его».

    Сохранение единства требует, чтобы все христиане исповедовали Христа, «пострадавшего при Понтии Пилате, распятого, умершего и погребенного», что безусловно подтверждает необходимость «свидетельства кровью», подражающего его страстям.

    Почему ортодоксальные представления о мученичестве – и о смерти Христа как образце для него – победили? Они дали толчок формированию организованной церковной структуры, которая развилась к концу второго века. Чтобы перенести эти события в современный контекст, представим, какое убежище остается у инакомыслящих, столкнувшихся с мощной и могущественной политической системой: они пытаются обнародовать случаи насилия и несправедливости, чтобы добиться всемирной общественной поддержки.
    Пытка и казнь маленькой группы, известной только своим родственникам и друзьям, вскоре будет забыта, но случаи, когда диссиденты оказываются учеными, писателями, евреями или христианскими миссионерами, могут привлечь внимание международного сообщества благодаря тем, кто отождествляет себя с жертвами.

    Безусловно, в этом заключается основное различие между древней и современной тактикой. Сегодня задачей подобной гласности является оказать давление и добиться освобождения тех, кто заключен в тюрьму или подвергается пыткам.

    Такие апологеты как Юстин обращались к римским властям, протестуя против несправедливого обращения с христианами и призывая прекратить его. Но христиане записывали истории мучеников с другой целью и для другой аудитории. Они писали исключительно для других христианских церквей, не надеясь прекратить гонения, но чтобы предупредить их об общей опасности, вдохновить их соревноваться с мучениками в их «славной победе» и консолидировать общины внутренне и между собой. Так во втором и третьем веках, когда насилие угрожало христианским общинам в отдаленных областях Римской империи, об этих событиях узнавали христиане по всему известному миру.

    465_dionisiat.jpg

    Игнатий, осужденный на казнь на римской арене, в своем последнем путешествии занимался написанием посланий ко многим провинциальным церквям, рассказывая о своем положении и убеждая их поддерживать католическую («вселенскую») церковь, собранную вокруг епископов.

    Прежде всего он предостерегал их избегать еретиков, уклонявшихся от власти епископов и ортодоксальных доктрин о страстях Христа, Его смерти и воскресении.

    Его письмо римским христианам, которых он никогда не видел, свидетельствуют об эффективности подобного общения: Игнатий был уверен, что они вмешаются, чтобы предотвратить его казнь, если он позволит сделать это.
    Позднее, в июне 177 года, когда около пятидесяти христиан были арестованы в Лионе и Виенне, они немедленно написали «нашим братьям в Азии и Фригии, имеющим ту же веру», описывая свои страдания, и послали Иринея, чтобы информировать хорошо организованную церковь в Риме.

    Под давлением общей опасности члены разбросанных по всему миру христианских групп все больше обменивались письмами и путешествовали от одной церкви к другой. Рассказы о мучениках, зачастую полученные из протоколов их судов или от очевидцев, обращались в церквях Азии, Африки, Рима, Греции, Галлии и Египта.
    Благодаря этому общению члены разных ранних церквей осознали, что местные особенности препятствуют их претензиям на принадлежность к единой вселенской церкви.

    Как уже было отмечено ранее, Ириней настаивал, что все церкви по всему миру должны быть согласны во всех жизненно важных положениях доктрины, но даже он был потрясен, когда Римский епископ Виктор попытался принудить региональные церкви к большему единообразию.

    В 190 году Виктор потребовал, чтобы христиане в Малой Азии отказались от своей традиции празднования пасхи одновременно с еврейской пасхой и приняли римский обычай – или отказались от своих претензий называться христианами-католиками.

    В это же время римская церковь составляла определенный список книг Писания, постепенно принятый всеми христианскими церквями.
    Все возрастающий порядок институциональной иерархии консолидировал общины изнутри и упорядочивал их отношения с тем, что Ириней называл «церковью, рассеянной по всей вселенной даже до концов земли» – сетью групп, становившихся все более единообразными в доктрине, обряде, каноне и политической структуре.

    Kornelij_Tatsit__Kornelij_Tatsit._Sochineniya_v_dvuh_tomah._Tom_1._Annaly._Malye.jpg

    Среди внешних рассказы о жестокости по отношению к христианам вызывали смешанные чувства. Даже высокомерный Тацит, описывая, как Нерон издевался над христианами и пытал их до смерти, вынужден добавить: хотя на христианах лежала вина и они заслуживали самой суровой кары, все же эти жестокости пробуждали сострадание к ним, ибо казалось, что их истребляют не в видах общественной пользы, а вследствие кровожадности одного Нерона.

    Среди горожан Лиона после убийств на арене некоторые хотели изуродовать тела мучеников, другие насмехались над ними, как глупцами, тогда как третьи, «оказавшие определенное сострадание», размышляли, что вдохновило их смелость: «Какое преимущество их религия принесла им, что они предпочли его своей собственной жизни?»
    Гонения, несомненно, пугали многих и заставляли избегать контактов с христианами, но и Юстин, и Тертуллиан говорят, что вид мучеников вызвал у них удивление и восхищение, которые заставили их разузнать о движении, а затем и примкнуть к нему.

    И оба подтверждают, что это произошло и со многими другими. (Как замечает Юстин: «чем более нас так мучают, тем более увеличивается число других верующих».)

    Тертуллиан с вызовом пишет Скапуле, проконсулу Карфагена: Ваша жестокость – наша слава ... во всяком, кто видит такое терпение, возбуждается недоумение, и всякий воспламеняется желанием узнать, в чем тут дело, и когда познает истину, то и сам тотчас последует за нею.

    Он хвастается перед римским гонителем тем, что «чем более вы истребляете нас, тем более мы умножаемся; кровь христиан есть семя!»

    Те, кто следовал ортодоксальному согласию в доктрине и церковной политике, также принадлежали к церкви, которая – исповедуя распятого Христа – прославилась своими мучениками.

    С другой стороны, группы христиан-гностиков были рассеяны и потеряны – те, кто сопротивлялся согласованности доктрин, сомневался в ценности «свидетельства кровью» и зачастую не подчинялся авторитету епископов.

    7052.CPqBr.jpg

    Наконец, в своем изображении жизни Христа и его страданий ортодоксальное учение предлагало способ интерпретации фундаментальных элементов человеческого опыта. Отвергая гностические представления, что Иисус был духовным существом, ортодоксы настаивали, что Он, подобно остальным людям, был рожден, жил в семье, голодал и уставал, ел и пил вино, страдал и умер. Они дошли до того, что утверждали, будто Он телесно воскрес из мертвых.

    Здесь опять, как мы уже видели, ортодоксальное предание безусловно принимает телесный опыт как центральный факт человеческой жизни. То, что человек делает в физической жизни – ест и пьет, участвует в половой жизни или воздерживается от нее, спасает жизнь или жертвует ею – все это живые элементы его религиозного развития.

    Но гностики, считавшие важнейшей частью каждой личности «внутренний дух», отвергали подобный психический опыт, неважно, приятный или болезненный, как отвлекающий от духовной реальности – как иллюзию. Неудивительно, что с ортодоксальным пониманием солидаризовалось намного больше людей, чем «бестелесным духом» гностического предания. Не только мученики, но все христиане, страдавшие две тысячи лет, боявшиеся и встречавшие смерть, находили свой опыт подтвержденным историей человека Иисуса.
  9. Оффлайн
    Лакшми

    Лакшми Дятел

    Апокалипсис Петра

    468425.vkhxa.jpg


    Когда Спаситель сидел в храме, во внутренней части здания согласия и совета девятого столба и отдыхал при созерцании числа величия, живого и неоскверняемого, сказал он мне:

    "О Петр, блаженны те свыше, принадлежащие Отцу, тому, который через меня открыл истинную жизнь тем, кто предназначен к этой жизни.
    Я вспомнил о тех, кто утвержден на прочном основании, что позволяет им слышать мое слово и отличать слова неправедности и беззакония от слов закона и праведности, ведь они происходят с высоты всего, что принадлежит Плероме истины, получив свет по благоволению того, кого искали начала.

    И не могли они найти его, и не было сказано о нем ни в одном поколении пророков. Он явился только теперь среди них в виде того, который явился, т.е. в виде Сына Человеческого, который выше небес, вызывая страх у людей подобной сущности.

    Ты же, Петр, стань совершенным в соответствии со своим именем, и пребудь вместе со мной, который избрал тебя, ведь из тебя я сделал начало другой оставшейся части людей, которую я призвал к знанию.

    Так что стань сильным по отношению к тем, кто только подражает праведности того, который с самого начала призвал тебя, чтобы ты смог познать его так, как это подобает сделать: об отречении от него, которое предстоит ему, и об оковах его рук и его ног, о венчании его терновым венцом теми, которые принадлежат середине, и о его светлом теле, которое они несут в надежде служения из-за получаемой награды, и о том, как он трижды в эту ночь укорит тебя".

    Когда же он еще говорил это, увидел я священников и народ, бегущих к нам с камнями, как если бы они собирались убить нас. И испугался я, что мы умрем. И сказал он мне:
    "Петр, я говорил тебе много раз, что они слепы и нет у них поводыря. Если ты хочешь знать их слепоту, возложи свои руки на глаза твоей одежды и скажи, что ты видишь".

    Но когда я сделал это, то не увидел ничего и сказал: "Так ничего нельзя увидеть".
    Снова сказал он мне: "Сделай это еще раз".
    И нашел на меня тогда страх вместе с радостью, ведь увидел я новый свет, причем был он ярче света дневного. Сошел он после этого на Спасителя, и я рассказал ему о том, что я увидел.

    И сказал он мне снова: "Подними свои руки и послушай, что говорят священники и народ".
    И я услышал, как говорили священники, когда сидели они с книжниками, а толпа кричала тем временем. Когда он услышал это от меня, сказал он мне: "Обрати уши и послушай той, что они говорят".

    И я снова стал слушать и сказал ему: "В то время, как ты сейчас здесь сидишь, они прославляют тебя".
    И когда я еще говорил это, ответил Спаситель: "Я говорил тебе, что они слепы и глухи. Теперь же послушай то, что будет сказано тебе в тайне, и сохрани это. Не рассказывай этого сынам века сего. Ведь они будут поносить тебя в этом веке, не зная тебя. Но когда узнают, будут тебя прославлять.

    Ведь многие возьмут начатки нашего учения, но все-таки отвернутся от него по воле отца их заблуждения, потому что они делали то, что ему угодно. И он явит их, т.е. служителей слова, на своем суде. Те же, которые примешались к ним, станут их пленниками, поскольку они неразумные.
    Чистого же, простодушного и доброго толкают они к делателю смерти и в царство тех, которые прославляют Христа в восстановлении.
    И они прославляют людей, которые распространяют ложь, те, которые будут после тебя. И они будут привержены имени мертвеца, думая, что они очистятся. И осквернятся они еще больше и упадут в имя заблуждения и в руки злого мошенника и учения, которое имеет множество образов, и эти последние будут править ими еретически. Ведь некоторые из них будут осквернять истину и проповедовать дурное учение. И будут они злословить друг на друга.

    Некоторые же дадут себе имя, - поскольку они находятся под воздействием архонтов, - некоего мужа и нагой женщины, которая имеет множество образов и подвержена множеству страстей. И те, которые говорят это, будут спрашивать о видениях.
    Даже если они говорят, что видение произошло от демона, достойного их заблуждения, даже и тогда будет дана им погибель, а не нетленность.

    Ведь зло не может дать хорошего плода. Ведь каждый, откуда бы он ни происходил, дает то, что ему подобно. Ведь не каждая душа происходит от истины, и не каждая душа от бессмертия.

    Ведь любая душа этих веков, по нашему мнению, обречена на смерть, поскольку она всегда остается рабом, так как она создана для своих желаний и их вечной погибели, той, в которой они пребывают, и той, из которой они происходят.

    Они любят создания материи, которая появилась вместе с ними. Души же бессмертные, о Петр, не похожи на них, но пока не исполнилось время, она (бессмертная душа) похожа на ту, которая смертна.
    Не откроет она свою подлинную природу, пребывая одна и будучи бессмертной, думая о бессмертии, веря и страстно желая отречься от смертных душ. Ведь не собирают смокв с терния или с колючего кустарника, если речь идет о разумных людях, ни винограда с терния.

    Ведь он происходит всегда только от того, от которого может происходить, и если он происходит от того, что недоброе, становится он для смертной души погибелью и смертью.

    А бессмертная душа происходит от вечного дерева, дерева жизни и бессмертия. И ее плоды происходят от дерева жизни, и они подобны ему. Итак, все то, что не существует, превращается в то, что не существует. Ведь глухие и слепые общаются только с теми, кто им подобны.

    Другие же изменяются под воздействием дурных слов и таинств, ведущих народ к заблуждению. Некоторые не знают подлинных таинств, говоря о вещах, которые они не понимают, но тем не менее они будут хвастаться, что именно им принадлежит таинство истины.

    И в своем высокомерии они начнут высокомерно завидовать бессмертной душе, которая стала залогом. Ведь все власти, начала и силы этих веков хотят быть с бессмертными душами в этом тварном мире, чтобы им, которые не существуют, теми, которые истинно существуют, - хотя они и забыли себя, - были оказаны почести, хотя они не спасли их и не показали им пути, поскольку они сами все время желают стать неразрушимыми. Ведь если бессмертная душа получает силу от умного духа, тот час же присоединяют ее к одному из тех, кого они ранее совратили.

    Многочисленные же другие, которые противостоят истине и являются вестниками заблуждения, утвердят свое заблуждение и закон против моих чистых мыслей, поскольку они смотрят лишь с одной точки зрения и думают, что добро и зло происходят из одного и таким образом искажают мое слово.

    И они будут возвещать неизбежную судьбу, от которой напрасно будет стараться убежать род бессмертных душ вплоть до моего пришествия - ведь бессмертные души находятся среди церковных христиан, - и вплоть до моего прощения их грехов, в которые они упали под воздействием своих противников (архонтов), искупленных мною из рабства, в котором они были, чтобы дать им свободу.

    Тогда они создадут еще одно подражание во имя мертвеца, т.е. Гермы, первенца неправедности, для того, чтобы малые сии не поверили в свет, который действительно существует. Но они работники, которые будут выброшены во тьму внешнюю от детей света. Ведь они сами не войдут в царство света, но также и тем не дадут возможности войти, которые стремятся достичь освобождения них.


    Другие же из них, которые имеют чувственные помышления, думают, что они смогут достичь мудрости братства - которое действительно существует и которое является духовным товариществом тех, которые имеют одно и то же происхождение, - в общении, через которое явится нетленный брак.

    Однако вместо этого явится род сестринства как результат подражания. Они - это те, которые подавляют своих братьев, говоря им: "Посредством этого (т.е. церковной общины) наш Бог дарит милость, поскольку спасение для нас может иметь место только в ней". При этом они не знают о наказании для тех, которые радовались тому, что было сделано малым сим, и которые смотрели на то, как их порабощали.

    Другие же из них, которые не принадлежат к нашему числу, называют себя или епископом или же дьяконами, как если бы они получили свою власть от Бога. Они стремятся к первым местам. Однако они - лишь каналы безводные".


    Я же сказал: "Я боюсь относительно того, что Ты сказал, что действительно малые сии, по нашему мнению, ... Действительно, многие совратят многих живых, и они погибнут среди них. И когда они будут произносить твое имя, им будут верить".

    Ответил Спаситель: "Лишь то время, которое отведено им в соответствии с их заблуждением, будут править они над малыми сими. После же окончания заблуждения возобновится не имеющий возраста век бессмертного понимания, и теперь уже они будут править над своими правителями. Он вырвет корень их заблуждения и выставит его на позор, и оно явится во всей своей наготе, которая ему присуща. А такие люди останутся неизменными.

    О Петр, пойдем и исполним волю Отца, который не подвержен осквернению. Ведь вот те, которые осудят себя самих, грядут. И они выставят себя на позор. Мне же они не смогут ничего сделать. А ты, о Петр, будешь стоять среди них. Не бойся своей слабости, их понимание будет закрыто. Ведь невидимый будет стоять он возле них".

    Как только он сказал это, увидел я, как он был схвачен ими. И сказал я: "Что я вижу, о Господи? Ты ли это, которого они хватают, когда ты держишься за меня? Или кто этот тот, который стоит у креста, радостный и улыбающийся? Это кто-то другой, а не тот, чьи ноги и руки они приколачивают гвоздями?"

    Сказал мне Спаситель: "Тот, которого ты видишь у креста, радостного и улыбающегося, есть живой Иисус. А тот, в чьи руки и ноги они вбивают гвозди, это его плотская оболочка, которая всего лишь отражение. Они предают позору то, что является его подобием. Но взгляни на него и на меня".
    Когда же я взглянул, сказал я: "Господи, никто не смотрит на тебя. Давай убежим из этого места".
    Он же сказал мне: "Я сказал тебе: "Оставь слепых!" И обрати внимание на то, что они не знают, что они говорят". Ведь сына своей славы, а не моего слугу выставили они на позор".

    Увидел же я кого-то, который собирался подойти к нам, который был похож на него, т.е. того, который улыбался у креста. Был же он исполнен чистого духа, и это был Спаситель. Был же великий свет вокруг них и множество невыразимых и невидимых ангелов, которые благословляли их. Но я увидел его, в то время как они явили и прославляли его.

    Сказал же он мне: "Будь сильным! Ибо тебе были даны тайны познать через откровение, что тот кого они распяли, является первородным, домом бесов и сосудом, в котором они обитают и который принадлежит Элохиму и кресту, находящемуся под законом. Тот же, который стоит возле него, это живой Спаситель, первая часть от того, которого они схватили. И он освободился и стоит радостно, взирая на тех, которые его преследовали. И они разделились между собой. Поэтому он смеется над их непониманием и знает, что они слепорожденные. Так вот останется то, что подвержено страданию, поскольку тело это подобие. А то, что было освобождено, это мое бестелесное тело. Я же умный дух полный сияющего света. Тот, которого ты увидел, когда он подходил ко мне, это наша умная плерома, та, которая соединяет совершенный свет с моим святым духом. Так вот то, что ты увидел, ты представишь тем, которые принадлежат другому роду, и которые не от века сего. Ведь не будет благодати тому, кто не бессмертный, но только тем, которые были избранны от бессмертной сущности, той, которая явила, что она способна принять того который дает ей богатство.

    Поэтому я сказал: "Всякому, кто имеет, будет дано, и он будет иметь в изобилии. А тот, кто не имеет, - у него будет взято и добавлено тому, который истинно существует". Итак будь сильным и ничего не бойся! Ведь я буду с тобой, так что никто из твоих врагов не одолеет тебя. Мир с тобой. Будь сильным!"

    Когда он сказал это, пришел Петр в себя.

    Апокалипсис Петра.