Воспоминания очевидцев исторических событий

Тема в разделе 'История', создана пользователем Лакшми, 23 май 2016.

  1. Оффлайн
    Лакшми

    Лакшми Дятел

  2. Оффлайн
    Mitiay

    Mitiay Пользователь

    Считают легендой. Ученики поставили памятник своей первой учительнице
    На Ставрополье жители станицы собрали деньги и поставили памятник своей первой учительнице. В этом году ей исполнилось бы 100 лет. Инициатором создания мемориала стал приемный сын педагога.

    Мария Федоровна Каньшина начала работать в поселковой школе до начала войны, а ушла на пенсию в 1970 году. Одна запись в трудовой книжке: «учитель географии», но среди ее учеников — сотни односельчан возрастом от 45 до 80 лет. Школьники так любили Марию Федоровну, что после выпускных целыми классами поступали в педагогические училища. Сейчас в станице Марьинской ее считают поистине легендарной личностью.
    После окончания Владикавказского педучилища молоденькой девчонкой приехала Мария Федоровна в станицу, и тут началась война. А затем — оккупация Ставрополья. Несмотря на огромный риск, она спрятала у себя в доме знамя школы. А когда станицу отбили у немцев и односельчане стали хоронить павших, молодая учительница зажгла всех идеей поставить на братской могиле памятник.
    Она со своими учениками носила воду из реки Малки, сама месила глину с песком, учила детей делать кирпичи и укладывать их. Всё показывала на своем примере, всё своими руками лично делала. Даже удивляюсь, откуда она, такая молоденькая, хрупкая, знала такую тяжелую работу. Когда получился курган, туда перенесли останки воинов и похоронили их в кургане. Сейчас это Курган Славы. Только за одно это свершение она заслужила себе вечную память!
    [​IMG]

    Инициатором возведения памятника отважной учительнице стал ее приемный сын Александр. Правда, сейчас в станице уже не могут точно вспомнить, кому принадлежит идея. Так или иначе, но Александру Каньшину односельчане сообщили, что памятник их учительнице в станице обязательно к ее столетию будет. Для Александра Каньшина (живущего сейчас в Москве) Мария Федоровна стала и учительницей, и нянькой, и мамой. Конечно, он эту идею поддержал и основной взнос в создание памятника сделал сам.
    Она взяла Сашу совсем мальчиком, когда от него отказалась настоящая мама. Он был слабеньким и вот-вот должен был умереть. Но Мария Федоровна не спала ночей, буквально по миллиметру оттягивала от него болезнь. И он выжил, и видите, каким вырос. Хотя уж к нему она была строже и требовательней, чем к другим.
    Сейчас Александр Каньшин — председатель комиссии Общественной палаты Российской Федерации по национальной безопасности, президент Международного консультативного комитета организаций офицеров запаса и резерва. Но, несмотря на звания и тотальную занятость, свою родину никогда не забывает. В конце 2013 года он привез в станицу скульптуру, в которой все жители узнали Марию Федоровну. Бронзовая статуя запечатлела молоденькую девушку со спокойным и мудрым не по годам взглядом. Дорожку к памятнику, ступени и постамент для скульптуры делали уже селяне. Делали это от души, не за деньги (хотя деньги у сына были), — каждому хотелось отдать дань памяти и уважения своей любимой учительнице.
    Вы бы видели, как народ старался помогать, каждый хоть чуточку, хоть постоять рядом, пока все это делают. Ее же знали все, она даже на пенсию в 1970 году вышла, а к ней ходили за советом, за помощью. Все ее слова сбывались. Она как-то удивительно знала про всех все: кому куда поступать учиться лучше, как поступить в сложной ситуации. Очень проницательный и мудрый человек.
    Односельчанам действительно есть за что благодарить свою учительницу. В послевоенные годы она первая предложила создать на базе колхоза «Заветы Ильича» ученическую бригаду. А зимой 1945-го, в голодный и холодный год, Марии Федоровне захотелось, чтобы дети как положено отпраздновали Новый год. И она предложила устроить в школе бал-маскарад и поставить отрывок ни много ни мало из балета «Лебединое озеро»! И, несмотря на абсолютно утопическую идею, добилась своего. Впервые в истории Марьинской на школьной сцене под музыку Чайковского с пластинки кружились юные балерины в марлевых пачках и их партнеры в костюмах из черного сатина. Через полгода они исполняли отрывки из балета Глиэра «Красный мак», но этому уже никто не удивлялся.
    Я с детства называла Марию Федоровну своей второй мамой. Помню, она пришла к нам домой, чтобы уговорить мою мать не забирать меня из школы: жили мы бедно, отец нас бросил, надо было идти работать. Мария Федоровна сказала, чтобы родители даже не думали отправлять меня работать, она сама пообещала меня одевать и обувать. Так и вышло. Я училась, а Мария Федоровна нам помогала, покупала самое необходимое. И так она боролась за каждого — где делом, где советом, где просто своим присутствием. А какие уроки она вела! Про нее нельзя было сказать, что она была добрая. Нет, она требовательная, с характером была. Но мы летели на ее уроки как на праздник. И она была для нас как пример, образец. Все хотели быть на нее хоть чуточку похожи. Все девчонки нашего выпуска 1966 года пошли учиться после школы на учителей. Это благодаря ей.
    Ее уроки всегда были как захватывающая экскурсия. Она увлекала так, что ученики, даже трудные, сами просили ее о дополнительных занятиях. Последний ее выпуск состоялся в 1970 году. А потом еще несколько лет, уже будучи на пенсии, она каждый день стояла у ворот в ожидании шедшей со школы учительницы (своей же бывшей ученицы) Валентины Карпенко.
    Она меня караулила после школы, когда я шла домой, схватит меня за рукав, тащит домой на диван и расспрашивает: «Давай рассказывай, что там нового в школе?» Она всем интересовалась, она жила школой и своими учениками. А потом все удивлялись ее проницательности: откуда она все знала, все понимала?

    Хоть она умерла, но ее присутствие в станице до сих пор чувствуется даже в воздухе. Вот, например, то, что станица сейчас напоминает цветущий сад, — это ее заслуга. Она как географ знала историю Марьинской, называла ее «малой Венецией». Почему? Потому что в 1777 году построили станицу на гравии, покрытом тонким черноземным слоем. А для полива земли и хозяйственных нужд прорыли от реки Малки двухкилометровый канал в деревню и развели воду по всем кварталам. С тех пор славится Марьинская своими садами, большими урожаями клубники, малины и овощей. Но жители привыкли высаживать у себя во дворах только виноград. А вот Мария Федоровна первая украсила свой двор цветами, первая посадила амурскую сирень. Потом так сделали ее соседи, и с тех пор Марьинская утопает в цветах и зелени.


    http://smartnews.ru/regions/stavropol/15615.html#ixzz4JCaZIwkI
  3. Оффлайн
    Mitiay

    Mitiay Пользователь

    [​IMG]

    64 года назад умер Сталин. Точная дата, как и обстоятельства смерти, до сих пор не известны: архивы засекречены. Но официальная дата именно 5 марта.

    Однажды майор проходил мимо дворика, в котором я гулял.
    – Что, Туманов, гуляешь?
    – Гуляю, гражданин начальник.

    Он смотрит на меня, хитро улыбаясь:
    – Ус хвост отбросил!

    «Ус» – так называли на Колыме Сталина. Еще мы звали его «зверь», «гуталинщик», «Хабибуллин», хотя каждый знал, что он не татарин. В среде уголовников о нем редко заходил разговор, и я не помню случая, когда бы кто-то говорил о Сталине сочувственно. Обычно к его кличке прибавляли определение «сука». Сука гуталинщик… Сука Хабибуллин… Чаще о нем говорили политические. Я запомнил рассказ Мамедова, как на каком-то совещании в Кремле, когда речь зашла о нехватке рабочей силы – то ли на большой стройке, то ли где-то в регионе, – Сталин сказал собравшимся: «Если не найдете людей, придется это сделать вам самим!» Среди колымчан существовала стойкая неприязнь к этому имени. Но чтобы так вот внезапно… Я недоверчиво смотрю на майора.

    – Вы это серьезно, гражданин начальник? – спрашиваю.
    – Разве такими вещами шутят? – ответил майор.

    Поворачиваюсь от него и бегу в тюрьму. Надзиратели не понимают, почему я так мало гулял. А я кричу во все подряд волчки железных дверей:
    – Сталин сдох! Сталин сдох!

    Я еще не понимаю, чем это может обернуться для страны, для нас всех, но какое-то будоражащее чувство подступающей новизны, ожидаемых перемен, радующих событий переполняет и требует выхода, хотя бы в диких выкриках:
    – Сталин сдох! Хабибуллин сдох!

    Часа два спустя в тюрьме появляется сопровождаемый надзирателями Мачабели, теперь начальник прииска. Он задумчив, сдержан, немногословен. Заходит в камеру:
    – Никаких вопросов! – говорит, опустив голову. – Сегодня в столице нашей Родины скончался… дорогой… Иосиф Виссарионович Сталин! – И вытирает платком выступающие слезы.

    Он стоит со скорбным лицом. Всем своим видом призывает нас разделить горе мирового пролетариата. Несколько человек радостно выкрикнули:
    – Так ему, суке, и надо!

    Мачабели вскидывает пронзительные глаза:
    – Это уже политикой пахнет! – И вместе с надзирателями торопится оставить заключенных.

    Через много лет в мои руки попадет книга о СП. Королеве, и мне будет очень неприятно читать, будто он всю жизнь верил в Сталина и только XX съезд открыл ему глаза. Я в это совсем не верю. Королев сидел в лагере Мальдяк, созданном в 1937 году, где в небольшой долине было шесть лагерных зон по две тысячи заключенных в каждой. Он ведь не дурак был. От лагерных старожилов, осужденных в 30-е годы, я не раз слышал то, что сам наблюдал позднее, в конце 40-х и начале 50-х: всякий, кто в лагере начинал говорить о Сталине хорошо, вызывал насмешку и подозрения. На него смотрели как на полудурка или могли ботинком дать по роже.

    Партийцы-революционеры еще спорили о Ленине, о судьба большевизма в России, но ни в какой лагерной среде я не встречал человека, который был бы убежден в абсолютной сталинской невиновности или в полной его неосведомленности о том, что происходит в стране. Поэтому совершенно непонятно, когда пишут, будто Королев всегда доверял Сталину. Как можно было верить власти, ни за что сломавшей твою жизнь, к тому же находясь на Колыме, в окружении сплошных лагерей, где смерть многих тысяч людей была такой же будничной картиной, как сорванные осенним ветром с веток пожухлые листья. Всякий, кто утверждает, будто он в тех обстоятельствах верил Сталину, – или лукавит, или идиот.

    (Вадим Туманов. Воспоминания)




    01. Сегодня утром настольгирующие по усатому тирану москвичи и гости столицы потянулись с цветами к могилке
    [​IMG]

    02. Боевой актив КПРФ тут как тут
    [​IMG]

    03. Кто-то притащил детей...
    [​IMG]


    [​IMG]

    07. И Сталин ваш, и Феликс ваш...
    [​IMG]
    09.
    [​IMG]

    10.
    [​IMG]

    12.
    [​IMG]

    13.
    [​IMG]

    14.
    [​IMG]

    15.
    [​IMG]

    16. Из Тулы зачем-то привезли молодежь... Ребята, судя по виду, явно не идейные...
    [​IMG]

    Неужели за бабло?
    [​IMG]
    Молодые коммунисты из Тулы )
    Раскрыть Спойлер
  4. Онлайн
    Тася

    Тася Пользователь

  5. Онлайн
    Тася

    Тася Пользователь

    [​IMG] Аркадий Бабченко.

    Двенадцатого августа тысяча девятьсот девяносто шестого года нас, сводный батальон 429-го мотострелкового полка, построили на плацу и, после прохождения торжественным маршем, отправили на взлетную полосу военного аэродрома "Моздок-7", чтобы посадить на вертушки и перебросить в Грозный, где началась мясорубка и блок-посты вторую неделю вырезались в окружении. Мы - девяносто шесть человек - хилым строем прошли мимо трибуны. Печатного шага не получалось. Было жарко и пыльно. Командир полка на трибуне. Два музыканта рядом. Барабан и труба. Играют "Прощание славянки".
    Все это было так буднично, так неторжественно, так обыденно работал этот механизм по отправке людей на бойню...

    На взлетке из прибывших из Грозного вертушек выгружали черные пластиковые мешки. Иногда один-два. Иногда пять. Иногда десять. И так не хотелось в эти вертолеты, чтобы через пару дней вернуться вот так же вот, завернутым вот в эти вот пакеты... В девятнадцать лет умирать плохо. Так это муторно. Так нудно. Так тошно. Нельзя так с людьми. Нельзя так с ними на рассвете жизни. В "Тонкой красной линии" есть одна замечательная фраза: "Мне всего девятнадцать лет, а мне уже так плохо". И это одно из лучших описаний войны.
    Мне тогда повезло, я в тот раз в Грозный не попал. А обратно из нашего батальона вернулись сорок два человека. Вертушку расстреляли при посадке.

    И вторая песня...
    Солдат пехоты, махор, в российской армии девяностых в Моздоке - это вообще самое бесправное, бессловесное, рабское существо. Это было хуже зэка. Ты вообще никто. Твоя жизнь вообще ничего не стоит. Тебя даже в штатное расписание не удосужились записать. Ты даже не копейка, не полушка, даже не одна сотая копейки. Ты просто мусор, затерявшаяся в кармане шелуха. Нами, мной, даже не расплатились за эту войну, так, просто достали из кармана вместе с мелочью, сдули - и все. Была шелуха, и нету. Даже имен не осталось. Только таблички на кладбище в Богородском. "Здесь лежит неизвестный солдат".

    С тех пор эти две песни я не могу слушать.
    Не могу слышать их физически.
    От "Прощания Славянки" мне хочется только блевать. Никакой другой реакции у организма на эту песню уже не осталось. Лето, жара, выложенные рядком мешки с разорванными мальчишескими телами, полуголый солдат с ведром и тряпкой, смывающий с пола вертолета кровь, уходящий на взлетку наш сводный батальон и два вытягивающих душу музыканта на пустом плацу - барабан и труба...
    А от "А значит нам нужна одна победа, одна на всех, мы за ценой не постоим" - я впадаю в ярость. Да пошли вы нахер, бухгалтеры херовы. За ценой они, блядь, не постоят. Опять готовы расплачиваться мной и моими детьми за свои ленточки, "Арматы" и парады. Опять готовы класть людей, как шелуху. Нет, я понимаю, какой смысл Булат Шалвович вкладывал в эти строки тогда, при цензуре, когда надо было читать между строк, но слушать это теперь, сейчас - невозможно.
    И я уж совершенно не представляю, как под эти песни можно весело отплясывать с гармошками и в маскарадных гимнастерках.
    Я не понимаю, как можно превратить этим миллионы смертей в такой вот полоумный шабаш.
    С Днем Победы.

    https://t.co/3WNmprADp9
    Последнее редактирование: 9 май 2017
  6. Онлайн
    Тася

    Тася Пользователь

    Герои Майдана. Вся политическая пиздота тогда разбежалась.

    [​IMG]
  7. Оффлайн
    Рцы

    Рцы Пользователь

    Иван Бунин о Ленине

    [​IMG]

    «Выродок, нравственный идиот от рождения, Ленин явил миру как раз в самый разгар своей деятельности нечто чудовищное, потрясающее; он разорил величайшую в мире страну и убил несколько миллионов человек — и все-таки мир уже настолько сошел с ума, что среди бела дня спорят, благодетель он человечества или нет? На своем кровавом престоле он стоял уже на четвереньках; когда английские фотографы снимали его, он поминутно высовывал язык: ничего не значит, спорят! Сам Семашко брякнул сдуру во всеуслышание, что в черепе этого нового Навуходоносора нашли зеленую жижу вместо мозга; на смертном столе, в своем красном гробу, он лежал, как пишут в газетах, с ужаснейшей гримасой на серо-желтом лице: ничего не значит, спорят! А соратники его, так те прямо пишут: «Умер новый бог, создатель Нового Мира…» Московские поэты, эти содержанцы московской красной блудницы, будто бы родящие новую русскую поэзию, уже давно пели:

    Иисуса на крест, а Варраву —
    Под руки и по Тверскому…
    Кометой по миру вытяну язык,
    До Египта раскорячу ноги…
    Богу выщиплю бороду,
    Молюсь ему матерщиной…

    И если все это соединить в одно — и эту матерщину и шестилетнюю державу бешеного и хитрого маньяка и его высовывающийся язык и его красный гроб и то, что Эйфелева башня принимает радио о похоронах уже не просто Ленина, а нового Демиурга и о том, что Град Святого Петра переименовывается в Ленинград, то охватывает поистине библейский страх не только за Россию, но и за Европу: ведь ноги-то раскорячиваются действительно очень далеко и очень смело. В свое время непременно падет на все это Божий гнев, — так всегда бывало. «Се Аз востану на тя, Тир и Сидон, и низведу тя в пучину моря…» И на Содом и Гомору, на все эти Ленинграды падает огнь и сера, а Сион, Божий Град Мира, пребудет вовеки.

    Иван Бунин,
    русский писатель,
    лауреат Нобелевской премии.
    В речи «Миссия русской эмиграции».
    Париж, 29 марта 1924 г.
  8. Оффлайн
    Рцы

    Рцы Пользователь

    500 русских детей.

    В 1923 году на базе русской гимназии в Чехии, ученикам всех младших и старших классов было предложено написать сочинение на тему «Мои воспоминания с 1917 года до поступления в гимназию». Каждый писал, что хотел и как хотел. Ограничение было лишь по времени – 2 часа. Сегодня мы хотим познакомить вас с выдержками из этих сочинений, чьи авторы находились в возрастном диапазоне от 6 до 22 лет. Компиляция вышла под редакцией профессора В.В. Зеньковского в 1924 году.

    ***

    — Дома я рвал цветы, сколько хотел. Когда я был дома, всегда была война. Я помню ещё наш дивный сад в Крыму. Дома был голод. Плохо было у нас дома. Как было нехорошо, — всё мало ели. В России люди ходили худые и просили хлеба. У нас дома по три дня ничего не ели. В России хлеб полагается детям только за обедом по маленькому ломтику. На базаре нам ничего не продавали, а говорили: чего перед смертью вам откармливаться. Я помню себя только до смерти папы, когда я стала впервые всматриваться в окружающее. Дома у нас все голодали, и мы стали собираться перебираться.

    ***

    — Революция — это, когда папы не было дома, а мама не знала, что ей делать… Папа как пропал. Все плакали. Папа всё время находился под неприятельскими пулями… Тогда начались трудные дни, шалости исчезли, я по ночам молилась за папу…

    ***

    — Когда мы радовались, то начали почему-то кричать «долой» нашему старику Директору. Он заплакал, и никто не сказал нам, что мы поступили подло и гадко… С первых дней революции и нам, детям, стало тяжело, но я утешалась тем, что в жизни нужно испытать не только сладкие плоды.

    ***

    — Об учении никто не думал. Часто во время уроков приходили и кричали: на заседание! Я был делегатом. Председателем был у нас новоиспеченный коммунист, ученик 8-го класса. Он непрестанно звонил, кричал «товарищи», и теребил свою морскую фуражку. Его никто не слушал. Часто дело доходило до драки. Тогда часть делегатов за буйство выгоняли, а они ломились в дверь, бросали куски угля и т. д. Польза от гимназии была одна: давали обедать. Похлебку, сушеную воблу, а главное, по куску хлеба.

    ***

    — Всё стало бесплатно и ничего не было. Пришел комиссар, хлопнул себя плеткой по сапогу, и сказал: «Чтобы вас не было в три дня». Так у нас и не стало дома. А нас семь раз выгоняли из квартир. У нас было очень много вещей, и их нужно было переносить самим. Я была тогда очень маленькой и обрадовалась, когда большевики всё отобрали… Жили мы тогда в поисках хлеба. Торговал я тогда на базаре. Стоишь, ноги замёрзли, есть хочется до тошноты, но делать нечего. Когда и вторая сестра заболела тифом, пошел я продавать газеты. Нужно было кормиться…

    ***

    — Нашего отца расстреляли, брата убили, зять сам застрелился. Оба брата мои погибли. Дядю увели, потом нашли в одной из ям, их там было много.

    ***

    — Я поняла, что такое революция, когда убили моего милого папу. Было нас семь человек, а остался я один. Папа был расстрелян за то, что он был доктор. Брата четыре раза водили на расстрел попугать, а он и умер от воспаления мозга… Мы полгода питались крапивой и какими-то кореньями. У нас было, как и всюду, повелительное: «Открой!», грабительские обыски, болезни, голод, расстрелы. Было очень тяжело. Мама из красивой, блестящей, всегда нарядной, сделалась очень маленькой и очень доброй. Я полюбил её ещё больше.

    ***

    — Я видел горы раненых, три дня умиравших на льду. — Моего папу посадили в подвал с водой. Спать там было нельзя. Все стояли на ногах. В это время умерла мама, а вскоре и папа умер…

    ***

    — Его родители скрывались. Голод заставил послать сына за хлебом. Он был узнан и арестован. Его мучили неделю: резали кожу, выбивали зубы, жгли веки папиросами, требуя выдать отца. Он выдержал всё, не проронив ни слова. Через месяц был найден его невероятно обезображенный труп. Все дети нашего города ходили смотреть… (седьмой класс)

    ***

    — Это было время, когда кто-то всегда кричал «ура», кто-то плакал, а по городу носился трупный запах. В эти годы всё сорвалось, всё было поругано. Люди боролись со старым, но не знали, куда идти, не знали, что с ними будет. Да и кто теперь приютит больное русское сердце?

    ***

    — Я шел, пока не отморозил себе обе ноги, дальше ничего не помню. Очнулся много позже. Мы шли по безводной пустыне с уральцами 52 дня. — 300 верст прошли, питаясь чем попало… Мы долго ехали через Сибирь, под обстрелом, среди болтающихся на телеграфных столбах трупов, их нельзя забыть. Я долго шла, а когда не могла, меня перенесли, а всё-таки не бросили. Во время дороги я увидел и сам пережил столько, что простому смертному всего не рассказать… Трудно было уезжать из России.

    ***

    — Пришлось мне жить в лесу. Долго я бродил один. То совсем ослабеешь, то опять ничего. Есть пробовал всё. Раз задремал, слышу, кто-то толкается. Вскочил — медведь. Я бросился на дерево, он тоже испугался и убежал. Через неделю было хуже: я встретил в лесу человека с винтовкой в руке; он шел прямо, крича, кто я. Я не отвечаю, он ближе. Я предложил бросить винтовку и обоим выйти на середину поляны. Он согласился. Тогда я собрал все силы, прыгнул к винтовке и спросил, кто он: он растерялся и заплакал. Тогда мне стало стыдно, я швырнул винтовку и бросился к нему. Мы расцеловались. Я узнал, что он такой же изгнанник, как и я. Мы пошли вместе.

    ***

    — Много скверных осадков у меня на душе, но будет опять Россия, и они разлетятся, как дым от лица огня… О скоро ли увидим мы вновь твои родные церкви и родные поляны? Мне учиться очень трудно. Ночами думаю: что дома? живы ли? придёт ли письмо? Здесь никто и не знает, как тяжело приходится там. Мои мысли часто далеко от гимназии. Я не имею права сейчас думать о себе. Я радуюсь, что я русский, я верю в Россию. Я буду бороться с судьбой, но что бы ни случилось, я весь в твоём распоряжении, Россия…

    © Дилетант

    [​IMG]