КТО Я?

I. ИЩУЩИЙ И ИСКОМОЕ

Жизнь как поиск

Никто не любит разделенности. Любое разделение, особенно психологическое, порождает причину для конфликта, а также ощущение недостатка.

Когда я осознаю себя ищущим, стремящимся к чему-то желанному, я не могу пребывать в покое, будучи ищущим, ибо искомое, желанное, находится вдали от меня.

Сам факт, что я ищу, означает, что то, что должно быть обретено, находится в стороне от меня, является чем-то, от чего я отделен. И поэтому, пока искомое не обретено, поиск продолжается.

Пока я ищу, я осознаю возможность не получить желаемое, и отсюда возникает страх. И всегда есть много соперников, стремящихся к той же цели, поэтому у меня появляются новые страхи.

Таким образом, жизнь, полная поисков, — это жизнь, полная конфликтов и раздоров.

Как только желаемая цель достигнута — какой бы она ни была — на время ищущий и искомое перестают быть раздельными.

Они сливаются в единый опыт обретения; в обретении искомого ищущий прекращает существование.

Прекращение поиска — это то, что мы называем переживанием радости, счастья, в котором ищущий и искомое сливаются в единое пламя удовлетворения.

Итак, ясно: разделение, пропасть, разрыв между ищущим и искомым — это не то, что мы можем терпеть или с радостью принимать.

Если мы проанализируем нашу жизнь и опыт, то обнаружим, что мы всегда искали то одно, то другое, и «искомое» является наиболее преобладающим фактором в нашей жизни.

Пока желаемая цель не достигнута, я не могу обрести покой. Когда одна цель достигнута, я снова ищу. Что-то другое становится объектом моего желания, моего поиска.

Когда оно достигнуто, на мгновение наступает расслабление, удовлетворение, облегчение от печали, от конфликта, от раздора... и снова появляется другой объект на том же самом месте, что и прежде, как «искомое». Я снова ищу. Так жизнь была одним сплошным поиском желаемых целей.

То, что в одно время рассматривается как желательное, очень важное, со временем может измениться, став нежелательным или безразличным.

В детстве я тоже искал вещи; это были всего лишь игрушки. Когда я вырос, я отказался от тех целей и на их месте нашел другие цели для поиска. Таким образом, желания меняются, и поэтому объекты желаний также меняются. Но одно, что не меняется, — это «желающий». Желающий всегда остается тем же самым.

В индийской музыке, как вы знаете, за певцом всегда стоит танпура, которая задает шрути, высоту звучания. У певца есть разные раги, мелодии: то бхупали, то бхайрави. Так он продолжает менять мелодии. У каждой мелодии свой звукоряд. Музыкант импровизирует, создавая новые музыкальные фразы в рамках звукоряда данной мелодии.

Пока он поет, он постоянно меняет выражения. Но одно не меняется — это шрути, высота, которая стоит за этим, которую мы не слышим, когда исполняется песня. Шрути слышна, когда одна рага заканчивается и перед тем, как начинается другая.

И так раги продолжают меняться. Есть меланхоличные раги, есть радостные раги, есть захватывающие раги, утренние раги, вечерние раги — великое множество раг. Но есть одно, что никогда не меняется, — это шрути, стоящее за ними.

Оно звучит снова и снова, и его слышно всякий раз, когда рага останавливается. Когда музыкант исполняет данную рагу и достигает кульминации, публика также настраивается на эту высоту. Когда ожидаемая кульминация достигнута, и публика удовлетворена, как и сам музыкант, раздаются аплодисменты.

Затем... рага завершена. Пение на время прекращается. Наступает тишина, и несколько минут мы можем слышать танпуру, которая находится на заднем плане.

В этой притихшей тишине завершенной раги мы временно не слышим пения, но мы улавливаем танпуру; шрути на заднем плане, а затем музыкант снова исполняет новую рагу.

Слово «рага» имеет несколько значений. Рага означает мелодию. Рага также означает желание, стремление.

Если мы понаблюдаем за нашей жизнью, то обнаружим одну неизменную вещь, подобную шрути на заднем плане, — это «я хочу... я хочу... я хочу... я хочу». Это постоянная высота звучания.

«Чего» я хочу — это рага; это постоянно меняется. То, что «я хочу» что-то, не меняется; это шрути.

Когда я был ребенком, я хотел шарики, воздушные шары и т.д. Когда я стал старше, я захотел велосипед, затем скутер, а затем дом. Это различные вещи, которые постоянно меняются. Раги меняются.

Когда происходит удовлетворение данного желания, мы обнаруживаем притихшую тишину, наступает момент покоя, радости, назовите это как хотите.

И затем я улавливаю фоновую шрути:
«Я хочу... я хочу...». Снова я заглядываю внутрь себя, чтобы увидеть, «чего» я хочу. Рождается новая рага.

Невыраженное желание

Эта образность помогает нам понять жизнь, полную борьбы.

То, что я хочу, — это всегда постоянная вещь; то, чего я хочу, варьируется от времени к времени и от человека к человеку.

Я хочу определенный дом. Этот дом — самая желанная вещь на данный момент. По моему мнению, он идеально расположен, и поэтому я положил на него глаз. Дом выставлен на продажу, и я покупаю его. Я счастлив. Мои звезды действительно благословили меня. А другой человек, который продал дом, также счастлив; он избавился от него! Звезды тоже улыбнулись ему!

В силу самого факта, что есть покупатель и продавец одной и той же вещи, совершенно ясно, что наши раги различаются. Та самая вещь, которую я хочу, — это та самая вещь, от которой другой человек хочет избавиться.

Я желаю купить, а вы желаете продать. Таким образом, наши раги, наши желания различаются, но одно, что совершенно не различается, — это то, что я желаю, и то, что вы желаете.

В основе всех желаний лежит одно желание — неразделенное желание «я хочу, я хочу, я хочу».

Это неопределенное желание, подобное простой шрути, которая не является рагой. Это «я хочу» — неразделенное хотение, неопределенное хотение, неуловимое хотение. Но я точно знаю, что «я хочу».

Это «я хочу» показывает, что есть некое беспокойство по поводу самого себя. Не все у меня благополучно. Я хочу стать другим человеком, человеком, свободным от этого изначального хотения.

Всякий раз, когда мой ум наслаждается той тишиной, которую я переживаю при удовлетворении желания на время; что ж, в тот момент я обнаруживаю себя тем, кто не является желающим.

Я обнаруживаю себя человеком, который не хочет.

Но вскоре я снова обнаруживаю себя желающим человеком. Есть беспокойство по поводу самого себя.

Существует всепроникающее чувство неудовлетворенности, которое, кажется, является самой основой всей моей борьбы и усилий; и в зависимости от моих привязанностей мои желания продолжают меняться.

Один человек хочет править царством, другой хочет от него избавиться. Были и цари, такие как Сиддхартха, Будда, которые отреклись от царства. Были великие богачи, которые отреклись от имущества в поисках чего-то, и были люди, которые хотели имущества, от которого другой отрекся.

Святой, отрекшийся от мира, ищет через отречение — он тоже что-то ищет; другой ищет что-то через приобретение.

Поэтому наши священные писания выделяют эту конкретную проблему, различают эту конкретную проблему как человеческую проблему.

Это не проблема какого-либо живого существа; это проблема каждого человеческого существа.

Существует два типа проблем.

Первая проблема живого существа —
это проблема выживания, простого выживания — растение тоже хочет выжить. Если оно растет в тени другого дерева, оно изгибается, чтобы искать солнечный свет. Оно тянется своими корнями в поисках сока, пищи, чтобы поддерживать себя. Точно так же животное тоже хочет выжить.

Человек тоже хочет выжить. По сути, стремление к выживанию присуще каждому живому существу. Животные выживают без особых хлопот; они способны выживать без правительства, без судов, без адвокатов, без полиции и т.д.

Таким образом, животные борются за выживание, и мы тоже боремся за выживание. Я хочу еды, я хочу крова — это все обычные проблемы — проблемы живых существ.

Затем существует биологическое влечение, которое также есть у животного. Оно размножает свой вид, и человек также размножает свой вид.

Когда это сделано, что дальше?

Тогда, по сути, после того, как мы дадим ему еду, дадим ему кров и т.д., в конце всего этого он спросит: «Что же мне теперь делать?» Это вторая проблема.

Эта вторая проблема — не проблема животного. С точки зрения животного, я полагаю, его жизнь выполнена, если оно способно выжить и размножиться. Оно всегда живет в соответствии с ожиданиями природы. Будучи запрограммированным, как и любое животное, оно проживает свою полную жизнь целиком.

Мы не видим неэтичного осла. Даже если ему случится лягнуть человека, он не совершил преступления. По сути, человек, который получил удар, будет осмеян за то, почему он пошел за ослом. Он должен был знать лучше.

Инстинкт против самосознания

Но когда дело доходит до человека, в нем есть некий плюс, который делает его отличным от других живых существ.

И этот дополнительный фактор — наиболее развитый ум, который, возможно, зачаточен у растений и относительно более развит у животных.

У человека мы обнаруживаем, что ум высоко развит.

Он не только делает его сознающим свои побуждения и мир вещей и существ для удовлетворения этих побуждений, но также делает его сознающим самого себя как независимого агента действия.

Есть даже логический принцип в грамматической сутре, который означает, что деятель, агент действия, всегда является независимым лицом.

Действие исходит от него, потому что он сознает себя. Будучи независимым, он обладает свободой совершить действие, или не совершать его, или совершить его иначе.

Если ослу хочется лягнуть — являетесь ли вы хозяином или кем-то еще — он лягает. Осел действует по инстинкту. Мы не назвали бы осла независимым агентом действия, даже если осел совершает действие ляганья.

В разговорной речи мы говорим: «Осел лягнул». Грамматически это правильно. Но действительно ли осел выбрал лягать? Если у него есть свобода выбора, тогда он должен медитировать, он должен размышлять.

Должен ли я лягнуть этого парня или нет? Заслуживает ли он удара и если да, то какого? Должен ли я просто пригрозить ему или действительно лягнуть? Должен ли я использовать левую ногу или правую?

Такое размышление не происходит в случае с ослом; ему захотелось лягнуть, и он лягнул.

Когда дело доходит до человека, ситуация иная. Предположим, как осел — иногда человек ведет себя как осел — человеку хочется лягнуть.

Он поднимает правую ногу и собирается ударить другого человека. Затем внезапно он осознает размеры другого мужчины и тихо отступает!

Его разум берет верх над инстинктом, импульсом, и он отказывается от самого действия, которое хотел совершить.

Эта способность делает его самосознающим существом, способным выбирать свои действия, свои средства.

У него есть свобода лягнуть, не лягать или отложить действие до более благоприятного случая!

Эта свобода, этот выбор делает его личностью, которая осознает себя как деятеля, который осуществляет выбор при совершении своих действий.

Именно это самосознание делает человека другим существом.


Существует также я-комплекс (self-complex) как совокупность всех представлений, идей и чувств, связанных с «я».

И это естественно, поскольку человек сознает себя, он не может не выносить суждение о себе.

Поскольку я сознаю себя, я осознаю себя, я начинаю смотреть на себя — КТО Я?

И, конечно, у меня есть суждение, без всякого вопроса, разумеется. Никто не исследует, прежде чем сделать вывод.

Такова природа интеллекта — заключать.

Когда я смотрю внутрь себя, я обнаруживаю чувство неполноты, чувство ограниченности.

Если я вижу себя ограниченным существом, нуждающимся существом, естественно, я не могу выносить себя и поэтому желаю стать другим человеком, чтобы я мог быть приемлемым для себя.

На самом деле, когда человек ищет признания извне, когда он хочет, чтобы люди признали его, это не значит, что он хочет признания извне. Он хочет признания от себя самого.

Его мнение о себе настолько унизительно, что он хочет, чтобы кто-то признал его, чтобы он почувствовал, что он приемлем.

Когда кто-то выражает ему любовь, он удивляется в неверии, потому что он совершенно уверен, что не заслуживает быть объектом чьей-либо любви.

Вот почему даже после 20 лет брака остается вопрос: «Ты действительно любишь меня?» Этот вопрос продолжает висеть. Знаете, почему? Потому что никто на самом деле не принимает себя как приемлемую личность, и поэтому, когда кто-то говорит: «Я люблю тебя», он или она не может принять это без щепотки соли.

«Как я могу быть объектом твоей любви?» В глубине души есть самоосуждение.

У нас есть мнение о себе, которое не является самоукрепляющим или соответствующим нашему статусу.

Это самоуничижительное мнение, и я не могу его избежать, пока я нахожу себя нуждающимся человеком; человеком, у которого не все благополучно.

Это проблема, свойственная исключительно человеку, и в силу самого факта, что проблема существует, она должна быть решена. Если есть проблема, должно быть и решение.

И это не значит, что я не могу ее решить, потому что время от времени я вижу себя приемлемой личностью, несмотря на свои ограничения.

У меня есть физические ограничения.
У меня нет преимущества птицы, у которой есть крылья. У меня нет преимущества собаки, у которой лучше сенсорное восприятие в плане обоняния.

Таким образом, каждое животное имеет что-то особенное, и всеми этими способностями животных я не обладаю.

Кроме того, пространственно я ограничен. Если я здесь, меня нет в другом месте.

Во времени я также ограничен, потому что было время, когда меня не было. И я всегда желаю, чтобы я тоже родился вместе с Ганди, чтобы я тоже стал тяги, отрекшимся от мира. Так что я желаю быть раньше.

Таким образом, как человеческое существо, мои перцептивные способности ограничены, пространственно я ограничен, временно также ограничен. Психологически я всегда ограничен. Эмоционально я не всегда в одном и том же равновесии — я люблю и не люблю, я люблю и ненавижу, я спокоен и взволнован.

Это не одно простое расположение любви, сочувствия, сострадания и милосердия. Существует постоянное изменение, которое ограничивает меня психологически.

Мои интеллектуальные достижения также ограничены. Чем больше я узнаю, тем больше я обнаруживаю, что мне еще предстоит узнать. Я обнаруживаю области своего невежества и поэтому интеллектуально ограничен.

Таким образом, на всех уровнях — физическом, эмоциональном и интеллектуальном — я ограничен. Но несмотря на все эти ограничения, я вижу себя счастливым человеком, когда в моей жизни происходит хороший поворот.

Такие моменты могут быть очень редкими, но они никогда полностью не отрицаются для человека — какой бы трагической ни была жизнь.

Когда ребенком я хотел воздушный шарик и получил его от отца, у меня был момент радости. Когда подростком я получил скутер, у меня снова был тот же момент радости. Всегда было время, когда я чего-то хотел и получал это.

Или даже без желания и получения вещей, просто прекрасным утром я смотрю на небо, и голубое небо кажется красивым и ярким. Ночью я вижу звезды. Они кажется, говорят со мной о многом, и я счастлив в той ситуации, в которой я себя нахожу.

Таким образом, без моего стремления к чему-либо, без получения чего-либо, просто находясь там, где я есть, я оглядываюсь вокруг. Все ярко и прекрасно, и я нахожу себя в мире в обстоятельствах, в которых я нахожусь.

Бывают моменты, когда я слышу песню, которая является осмысленной песней или простой мелодией музыки. Эта простая гармония звуков приводит к полному разрешению всех моих конфликтов в уме и всех этих рапсодических мелодий моего ума.

Они все поглощаются в одной простой мелодии, как бы, и в этой самой мелодии есть гармония. Ум входит в ритм этой самой гармонии. Я нахожу, что есть поглощение, и в конце я нахожу экстаз, радость!

Таким образом, без особой борьбы я нахожу моменты радости. Кто может сказать: «У меня не было моментов радости в жизни?» И в эти моменты, скажите мне, пожалуйста, — считал ли этот человек себя нуждающимся? Нет.

Когда я нахожу момент радости, вижу ли я себя все еще ищущим? Нет. Есть ли искомое, отдельное от меня, ищущего? Нет. Различие между ищущим и искомым просто разрешается.

Однажды вечером, когда я вижу звезды на голубом небе, я счастлив.

Есть двойственность. Я — видящий звезду, и звезда — видимая.

Когда я вижу звезду и нахожу, что я счастлив, есть ли разделение? Ну, несомненно, есть двойственность, но нет разделения.

Звезда видима, и есть видящий звезду. Но видящий и видимое, кажется, сливаются, разрешаются в единое пламя радостного переживания, и это мы называем адвайта.

Адвайта — это не отрицание двойственности; это переживание разрешения разделения, разделения ищущего и искомого, разделения желающего и желанного.

Когда я вижу беззубый рот смеющегося ребенка, есть видимый объект. В этом открытом рте я вижу небеса!

Ситуация существует. Есть радость. Есть очищение от всех моих конфликтов, и поэтому я переживаю отсутствие разделения, несмотря на двойственность. Я не принимаю ребенка за себя. Я вижу ребенка, смеющегося без причины, лежащего на спине и смотрящего на потолок.

Он продолжает смеяться, и когда я смотрю на этого ребенка, я тоже смеюсь без причины. Просто невинный смех. Я сам становлюсь ребенком, глядя на ребенка, потому что ребенок смеется не ради шутки. Ребенок смеется не ради какого-то великого достижения. Он просто смеется.

Ребенок просто лежит на спине и, глядя на потолок, продолжает смеяться. Зачем? Боже мой, я не знаю. Смех приходит откуда-то.

Даже если мое сердце так тяжело от всех его бремен, каким-то образом все бремена исчезают, и я тоже смеюсь вместе с ребенком. Какое облегчение!

Аналогично, вид звезд, или прослушивание музыки — такое обстоятельство, как это, кажется, не разрушает мою радость, мое счастье.

Знаете почему? Потому что есть гармония. Нет разделения.

Двойственность видящего и видимого остается, но нет разделения ищущего и искомого.

Если бы я хотел, чтобы этот ребенок был другим, я не мог бы смеяться над ним или с ним. Если бы я хотел, чтобы небо было другим, я не мог бы быть счастлив с небом. Если бы я хотел, чтобы солнце было другим во время заката, я не мог бы быть счастлив с закатом.

Как я могу быть счастлив в ситуации, когда я хочу, чтобы она была другой? Я счастлив только тогда, когда не хочу, чтобы она отличалось от того, что она есть; ибо тогда нет ни ищущего, ни искомого.

Таким образом, несмотря на все мои ограничения, в такие моменты я вижу себя свободным человеком.

Как же я могу отказаться от надежды, от борьбы за свободу, за счастье?

Целостная личность — а не ищущий

Итак, как же я могу отказаться от надежды, от борьбы за свободу, за счастье?

Опытным путем: если бы у меня не было знания о том, что я свободен и счастлив, я не мог бы даже сделать вывод, что я несчастлив. И никогда не мог бы сказать, что у меня не всё благополучно. Чтобы вынести какое-либо суждение, у меня должна быть норма (стандарт).

Никакое суждение не может быть вынесено без нормы. Действие законно или незаконно, если есть закон. Если нет закона, нет ничего законного или незаконного. Если у меня нет нормы, я не могу судить, хорошо что-то или плохо. Чтобы судить, я должен знать, что является стандартом.

Возьмем пример с кофе. Если у меня в уме есть стандартная чашка кофе, я могу судить, хороший ли этот кофе, который я пью, или плохой.

Если у меня нет стандарта для кофе, как я могу вынести о нем суждение?

Если я впервые пробую кофе и хозяин спрашивает меня: «Как вам этот кофе?»
Я бы сказал: «Это первая чашка кофе, которую я пью, и я не могу вынести никакого суждения. Это кофе; это все, что я знаю».

Но если у меня было много чашек кофе и в моем уме есть стандарт, я могу судить о чашке кофе даже по запаху. Мне даже не нужно пробовать его. Почему? Потому что у меня есть стандарт для суждения.

Я чувствую, что не все у меня благополучно, что есть некоторый недостаток, есть некоторое желание.

Это чувство неудовлетворенности само по себе раскрывает, что у меня есть некоторый стандарт, у меня есть идеал. Я знаю кое-что как самое желательное; и я знаю это только опытным путем.

В те моменты, когда я нахожу радость, я вижу себя целостной личностью, а не ищущим больше. В то время разделение ищущего и искомого разрешается. Я нахожу себя единым или недвойственным.

Никто не любит двайту, двойственность. Простое присутствие двух вещей не создает двайту. Муж и жена, даже если их двое, не создают двайту. Только когда они не согласны друг с другом, они создают двайту. Мои две руки тоже не создают двайту.

Если говорить серьезно, мы не понимаем, что такое двайта и что такое адвайта.

В любом случае, в эти моменты радости у меня есть этот опыт видения себя как человека, который больше не хочет ничего. Следовательно, я хотел бы быть этим человеком и в другие моменты. Поэтому я начинаю бороться, чтобы стать этим человеком.

Это похоже на индийского музыканта, который исполняет мелодию и должен достичь пика, октавы.

Он достиг этой высокой ноты — панчамы («Па»), и теперь ему нужно взять финальную вершину, а публика уже напряжена в ожидании. Эта нота — наверху, нисада, саптама. Он хочет подняться от панчамы до саптамы, для этого у него уже есть хороший разгон. Но тут он чувствует, что у него сел голос (или: «першит в горле», «голос садится»). Горло болит. Он тщательно подготовил почву, думал, что горло прочистится и он сможет взять ноту. Но теперь понимает, что если попытается дальше, то просто сорвёт голос (или: «закричит петухом»).

Он не хочет портить свою репутацию. Будучи хорошим музыкантом, он не может этого допустить. Поэтому он тихо сбавляет тон, надеясь, что в следующий раз подготовится лучше, горло будет в порядке и он тогда возьмёт эту высоту.

Но снова чувствует неуверенность. И знаете, что он делает? Он просто поднимает руку вверх, показывая всем, что нота звучит там, наверху. Публика радуется, и он тоже радуется вместе с ними, ведь он знает свою настоящую высоту.

Однажды узнав свою высоту, вы не можете согласиться на что-то меньшее. Именно в этом заключается вся борьба.

Будь то в приготовлении пищи, в написании письма, в написании статьи, в выполнении работы или даже в печатании письма — однажды узнав свою высоту, вы не можете согласиться на что-то меньшее, потому что вы знаете, что можете сделать лучше. Вы делали лучше в прошлом.

Она так хорошо приготовила, без сомнения, что все хвалят ее стряпню. Но она стесняется, потому что знает свою высоту. Другие не знают. Для них это хорошо. Но она делала лучше в прошлом, и поэтому она не может действительно принять эти похвалы. Она просто уходит в сторону.

Однажды узнав свою высоту, мы не можем согласиться на что-то меньшее.

Недвойственное переживание

Ищущий не хочет оставаться ищущим.
Я не возражаю быть ищущим знания, но не ищущим радости через знание. Я могу быть ищущим богатства, но не ищущим радости через богатство. Я могу быть ищущим детей, но не ищущим радости через детей. Потому что когда приходят дети, приходят и проблемы. Когда приходит богатство, приходят проблемы; раньше никто не приходил с книгой квитанций для пожертвований, но теперь так много людей приходит в мой дом! Раньше я никогда не вел счетов; я не знал, как писать счета. Но теперь я должен подавать налоговые декларации.

Итак, богатство приходит, проблемы приходят, страдания тоже приходят. Таким образом, если я ищу радости через власть, детей и т.д., меня ждет постоянное разочарование. Этот поиск никогда не заканчивается. Даже если я получаю радость, когда получаю что-то, что хотел, это случайно. В тот момент я больше не ищущий.

На время одна рага закончена. В аплодисментах удовлетворения этой раги я не слышу фоновую шрути «Я хочу... я хочу...».

Но позже я слышу шрути «Я хочу... я хочу... я хочу...». Ибо радость — это просто опыт. Она приходит и уходит во время переживания удовлетворения.

В эти моменты радости все человеческие существа знают свою высоту; в это время они больше не ищущие.

Можно искать богатство ради богатства, детей ради детей из радости, но не ради радости.

Таким образом, я знаю опытным путем, что я ни искомое, ни ищущий.

Я становлюсь и ищущим, и искомым, разрешенными в одно. Не правда ли?

Всякий раз, когда вы что-то ищете, есть разделение ищущего и искомого.

Когда и ищущий, и искомое сходятся вместе, разрешаясь в единое пламя переживания, есть только одна радость. Нет ни ищущего, ни искомого.

В этом переживании я вижу себя совершенно другим человеком.

Однажды увидев себя таким, как я могу удовлетвориться чем-то меньшим?

Поэтому проблема человека не в отсутствии переживания адвайты: проблема в отсутствии знания адвайты.

Когда я погружаюсь в глубокий сон, там царит полная адвайта. Есть ли какая-то двайта во сне?

Махараджа, царь, спит во дворце, а нищий спит на тротуаре за пределами дворца. Махарадже доступны все удобства и роскоши, тогда как нищий отдан на милость всех стихий. Оба спят.

Пока они не заснули, махараджа был махараджей. Он осознавал свои царские проблемы или царский статус, какими бы они ни были. Нищий тоже был нищим, смотрящим на небо и размышляющим о звездах, которые сговорились поместить его туда, а не внутри дворца!

Но как только раджа засыпает внутри дворца, окруженный всеми удобствами и роскошью, а нищий спит за пределами ограды, отданный всем капризам стихий, деша — пространство исчезает, кала — время исчезает.

Все их воспоминания, все их проблемы исчезают. Все исчезает. По сути, второго объекта нет, а есть только недвойственное переживание.

Скажите мне, пожалуйста, есть ли кто-нибудь, кто ненавидит сон? Мы можем отложить сон, когда хотим что-то сделать, но мы никогда не ненавидим сон. Разве мы ненавидим сон как таковой? Совсем нет.

Сон — самая желанная вещь. Мы прилагаем столько усилий, чтобы заснуть. Мы следим, чтобы свет был подходящим, высота подушки подходящей, кровать подходящей, противомоскитная сетка опущена и внутри нет комаров! Мы просто заботимся о том, чтобы все было правильно. Почему? Потому что мы хотим хорошо выспаться.

Мы всегда проявляем большую заботу, когда хотим насладиться чем-то. Мы прилагаем столько усилий, когда ложимся спать, потому что то, что мы собираемся получить, — это область наслаждения, желанная вещь.

И утром мы все прекрасно знаем, что это борьба — выбраться из кровати. Мы сначала просыпаемся, а встаем позже! Но между пробуждением и вставанием идет великая война, конфликт.

По сути, мы начинаем день с конфликта. Почему? Потому что мы не хотим выходить из состояния, в котором было такое облегчение от печали, от двойственности, от проблем. Это чувство сна — самая желанная вещь. Поэтому мы идем к нему с энтузиазмом и не хотим выходить из него.

В нем есть адвайта. Там нет двайты.
Нет двайты ищущего и искомого.
Нет даже перцептуальной двайты,
такой как двайта видящего и видимого, слышащего и слышимого.

Когда мы спим, у нас вообще нет никаких проблем; мы можем создавать проблемы для других! Но когда мы спим, мы свободны от всех проблем, потому что переживание — это адвайта.

Диссонанс против Гармонии

В адвайте, друзья, есть облегчение.
Есть радость. Мы все любим адвайту.
Никто не хочет двайту.

Мы сражаемся только из-за двайты.
Для драки нужны двое — не просто двое, а двое конфликтующих. Для преступления нужны двое. Для насилия нужны двое. Для ревности нужны двое. Для ненависти нужны двое.

Для любви нужен только один. Даже если есть другой, на самом деле нет разделения. Мы полностью принимаем другого человека. Есть только любовь, пламя любви, которое разрешает двоих в одного.

Что за чудо! Где бы ни была радость в любом переживании с участием двух, трех, четырех, десяти или миллионов, я говорю вам, там есть только одно. Разделения ищущий-искомое нет.

Конфликт создает разделение ищущий-искомое, создает для меня опасность. Я становлюсь ищущим избавления от той вещи, которой не должно быть. И поэтому любой вид конфликта вызван только этим видом двойственности.

У Даттатрейи, о котором мы много слышали, было много гуру. Одним из его гуру была женщина, и знаете, чему он научился у нее? Он пришел к ней за бикшей. Он попросил бикшу.

Из дома вышла женщина и сказала: «Господин, пожалуйста, подождите, я дам вам бикшу. Мне нужно приготовить еду и дать вам. Не могли бы вы подождать?»

Даттатрейя сказал: «Хорошо, я подожду». Он ждал там, внутри дома. Она дала ему асану, сиденье, предложила воды и ушла внутрь. Она хотела приготовить рис, но риса не было. У нее был неочищенный рис, но не было риса в запасе. Поэтому ей пришлось толочь рис.

Она начала толочь рис. Пока она толкла, браслеты, которые были у нее на руках, издавали так много шума, что ей стало стыдно. Она подумала, что садху может подумать: «Я доставляю ей хлопоты. Позвольте мне уйти», и он может тихо уйти.

Поэтому она хотела избежать шума, создаваемого этими браслетами. Она начала снимать браслеты один за другим. Даттатрейя уже слышал шум браслетов и тут увидел, как она их снимает. Она сняла один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь — девятый она не сняла. И он удивился, почему?

С другой руки она также сняла один, два, три... восемь. Все они были сняты, кроме одного. Девятый она оставила на руке. Он удивился, почему? И она начала толочь. Никакого шума.

Да — понял Даттатрейя: «Боже мой! Чтобы создать шум, нужны двое!»

Так он узнал много вещей из разных источников.

Когда я говорю, я создаю звук. Вы говорите, что Свами создает шум? Когда кто-то поет, достигая своей октавы, жалуемся ли мы, что он создает шум: «Боже мой, почему этот парень достигает вершины!» Мы так не чувствуем. Почему? Потому что это не шум.

Когда мы не хотим, чтобы другой человек говорил, а он продолжает, тогда он создает шум, действительно. Но звук сам по себе не является шумом.

Когда вы слушаете меня, вы не осознаете, что есть адвайта. Я докажу это позже. Есть адвайта.

Есть только перцептуальная двайта, но когда вы поглощены темой, нет реальной двайты, конфликтующей двайты.

Таким образом, каждый любит адвайту. Никто не любит двайту.

Когда дома, если все члены семьи способны приспособиться друг к другу, даже если у них разные понятия, мнения, вкусы и т.д., мы обнаруживаем, что есть гармония. Они любят эту гармонию. Кто хочет диссонирующую ноту в симфонии?

В оркестре есть разные инструменты. Каждый из этих инструментов имеет свой тональный эффект, свою форму и т.д.

Каждый наслаждается своей индивидуальностью, но все они сливаются в единый симфонический узор. В этом узоре есть адвайта.

Но если один парень выходит из строя, чтобы стать доминирующим, он создает дисгармонию. Это называется двайта.

Таким образом, двайта порождает разлад.

Упанишады: средство особого знания

Никто не любит двайту (двойственность), и нам не нужно её специально изучать или познавать.

Какие писания мне нужны, чтобы знать, что я отличен от Бога, отличен от этого мира, отличен от всех остальных? Какой свами должен прийти и прочитать лекцию?

Если есть нечто общее между мной и миром, между мной и Творцом мира, но я этого не воспринимаю, тогда мне действительно нужно то особое знание, которое позволило бы мне увидеть этот факт.

Умозрительно я могу это видеть, но перцептуально — не вижу.

И этот факт должен быть раскрыт другим средством познания, которое мы называем Упанишадами или Ведантой.

Не нужна физика, чтобы знать, что серебро — это серебро, медь — это медь, золото — это золото, а железо — это железо. Требуются только хорошие глаза и наш собственный опыт, чтобы заметить, что цвета разные и свойства разные.

Мы легко можем видеть, что каждое вещество отличается от другого. Для этого вообще не требуется знания физики.

Но для того чтобы знать, что золото, медь, серебро — несмотря на все различия — есть лишь одна вещь, а именно материя, которая может быть преобразована в энергию, безусловно, нужна физика.

Энергия может становиться материей. Чтобы понять уравнение E = mc^2 , определённо нужна физика.

Требуется физик, чтобы увидеть недвойственность (адвайту), лежащую в основе разных типов веществ. А именно: реальность едина — это энергия, которая проявляется по-разному.

Точно так же, чтобы знать, что я — джива (индивидуум), что я физически, психологически, интеллектуально ограничен, что я связан своим собственным телом, умом и интеллектом, что я пространственно ограничен, что мои силы ограничены, — какие шастры, писания мне нужны? Какая Веданта мне нужна? Какой гуру мне нужен?

Мне не нужен для этого светильник.
Я должен быть здесь, живым и бодрствующим, — этого достаточно.

Моего маленького ума достаточно,
чтобы дать мне это знание. Мне не нужно школьное или университетское образование для этого.

Мне нужно лишь быть осознающим — этого достаточно. Я не должен спать.

Что касается сна — в нём у меня нет проблем. Но чтобы знать, что я отделён от всех остальных, что я отличен от других, я должен либо видеть сон, либо бодрствовать. Мне не нужен учитель, или Шанкара, или Упанишады, чтобы прийти и сказать мне это.

Но если есть нечто общее между вами и мной, как в случае двух веществ, где различие только кажущееся, а реальность едина (энергия), — если между «я» (ахам) и «этим» (идам) есть нечто общее, а различия только кажущиеся, то для этого определённо требуется особое знание.

И именно этого особого знания нам не хватает. Вот почему мы всё время ищем.

У нас есть опыт этого особого знания, этого особого факта. На опыте мы обнаруживаем, что, несмотря на наши ограничения, мы переживаем недвойственность (адвайту).

Это переживание становится для меня идеалом, и я хочу достичь его в плане одного только знания.

Если есть факт, который уже является свершившимся фактом, и если я не знаю этого факта, то проблема не в том, чтобы получить то, чего у меня нет, — проблема в том, чтобы понять то, что уже есть.

То, что раскрывается Упанишадами, —
это я (индивидуум, джива), мир (джагат) и творец (ишвара) этого мира, в котором я себя нахожу.

Для всех трёх — дживы, джагата и ишвары — в видении Упанишад есть общая основа.

Эта общая основа — адвайта (недвойственность).

Как уже говорилось, адвайта не открыта для нашего выбора. Мы не можем выбирать между двайтой и адвайтой, потому что мы хотим только адвайту.

Пока я ищущий, отдельный от искомого, я чувствую себя маленьким из-за разрыва между мной, ищущим, и искомым. Естественно, я не могу вынести этой малости и хочу преодолеть разрыв, победить малость, обретя искомое.

Скажите мне, заинтересованы ли мы в поддержании отношений ищущего и искомого? Или мы заинтересованы в обретении искомого, чтобы ищущего больше не было?

Я ищущий, потому что хочу искомое. Следовательно, прекращение поиска — это всё, что я ищу.

По сути, я ищу не ради поиска.
Я ищущий, потому что чувствую себя очень маленьким. Поиск проистекает из чувства малости, ограниченности.

Итак, в видении Упанишад различие между ищущим и искомым, которое мы видим, на самом деле не существует.

Это различие не существует во сне.
То, что мы называем двайтой, — это двойственность, которая является перцептуальной (воспринимаемой органами чувств).

Упанишады принимают эту перцептуальную двойственность, а затем исследуют, что именно представляет собой сон.

Во сне есть тождественность.
Опытным путём мы обретаем эту адвайту.

Переживание сна — это недвойственное переживание. Переживание радости — это также недвойственное переживание.

Как только я переживаю себя как человека, который больше не ищущий, естественно, я хочу быть этим человеком. В этом нет выбора.

Я хочу быть свободным от ограничений, и поэтому нет выбора в том, должен ли я быть ищущим или нет. Я ищущий для того, чтобы перестать быть ищущим.

Итак, если это то, что мы называем недвойственностью (адвайтой), что ж, выбора нет.

Опять же, эта адвайта, как я вам сказал, не совсем неизвестна нам. Во сне она познаётся опытным путём. И всё, что требуется, — это лишь определённое знание, определённое знание Себя, которое, согласно Упанишадам, является недвойственным, адвайтой.

Я ищу себя!

Вся Веданта, которую иначе называют Упанишадами, может быть выражена в одном предложении: «Тат твам аси» — «Ты есть То».

«Тат» означает «то», и мы должны понять, что означает это «то».

Местоимение может обозначать любое существительное. Предположим, на улице идёт осёл. Если я укажу на него и скажу: «Тат твам аси», вы поймёте это как «Ты — осёл!» (потому что «тат» укажет на осла).

В Упанишадах «тат» означает то, что я ищу в жизни. Я хочу быть свободным от ограничений.

Как мы видели, есть ограничения во времени, пространственные ограничения и так далее. Я хочу быть свободным от всех этих ограничений.

Эта безграничность, которую я ищу, эта свобода от ограничений — в видении Шрути (Упанишад) есть я сам, а не то, чем я себя вижу. В моём видении я — ищущий свободы от ограничений; в видении Шрути я уже являюсь тем, что ищу.

Поэтому Шрути делает утверждение:
«Тат твам аси».

В этом утверждении «твам» — это «ты», а «тат» — то, что ты ищешь. «Аси» — глагол бытия. Это глагол, который раскрывает факт.

Когда я говорю «ты есть», это «есть» — глагол, но он не подразумевает никакого действия.

«Я есмь» — «есмь» — это глагол, который не описывает действие, в отличие от «он идёт», «он говорит», «он ходит» — там задействовано некоторое действие.

«Есть», «есмь» — это не глаголы действия, а глаголы бытия.

И поэтому в утверждении «Ты есть то» глагол «есть» естественным образом раскрывает факт. Я не собираюсь стать этим, потому что, согласно факту, я уже есть это.

В видении Шрути я хочу быть тем, чем уже являюсь. Поиск проистекает из неведения себя. Я не могу искать, если знаю этот факт. Я не могу искать вещь, которая у меня уже есть, — если я знаю, что она у меня есть.

Никто не может просить Господа или кого-либо ещё дать ему голову на плечи, потому что она у него уже есть.

Даже если я попрошу Господа, явившегося передо мной: «О всемогущий Господь! Пожалуйста, дай мне голову на плечи», — какой ответ может дать Господь?

Господь должен сказать: «Что ж, я остаюсь всемогущим, несмотря на мою неспособность дать тебе то, что ты хочешь».

«Как так?» — спрошу я.

Господь ответит: «Даже будучи Господом, я не могу дать тебе голову на плечи, потому что она у тебя уже есть. Если ты хочешь другую — я могу дать тебе ещё одну. Вот почему я всемогущ. Я могу дать тебе ещё одну голову, но не проси меня дать тебе ту, которая у тебя уже есть. Этого я не могу дать».

Даже Господь не может дать мне то, что у меня уже есть. Он может дать мне то, чего у меня нет.

Естественно, я не могу просить его дать мне голову на плечи. Я, без сомнения, могу просить: «О бхагаван! Пожалуйста, дай мне что-нибудь в мою голову». И Господь может чем-то её начинить. Но это совсем другая просьба!

Итак, ясно: получить вещь, которая у меня уже есть, просто невозможно — как и нет в этом необходимости. А если такая необходимость и возникает, то только из-за самоотречения.

Один человек читал, используя очки для чтения, когда кто-то пришёл повидать его. Он поднял очки на лоб и начал разговаривать с посетителем. После того как посетитель ушёл, он захотел продолжить чтение и начал искать очки. «Где мои очки?» Он обыскал всё вокруг: очков не было на столе, в ящике, на полу — нигде не мог их найти. Он начал кричать и вопить: «Где мои очки?»

Дети и жена стояли и наблюдали за этим зрелищем. В конце концов самый младший ребёнок указал на очки, которые были у отца на лбу, и тот понял, что очки, которые он так глупо искал, всё это время были с ним!

Когда мои очки при мне, а я всё ещё хочу быть их владельцем, проблема возникает из-за моего непризнания того, чем я уже владею. Владелец очков хочет быть владельцем очков!

Такого рода поиск возникает из-за отречения от того, чем я владею.

В видении Упанишад то, что мы ищем, — это мы сами. Поэтому они указывают: «Ты есть то, что ты ищешь!»

Они привлекают наше внимание и говорят: «Эй, ты есть то!»

Указывая таким образом, кто я есть, Упанишады также заботятся о том, чтобы показать, чем я точно не являюсь.

Путём анализа, исследования, Вичары они заставляют нас увидеть: «Я есть то, ахам Брахма асми».

II. СУБЪЕКТ И ОБЪЕКТ

Мир как объект

Исследование начинается так: для начала мы можем свести всё творение к двум факторам.

Во-первых, субъект «Я»,
и во-вторых, объект «Ты».

Это единственные вещи, и нет третьего фактора в творении.

Только подумайте: я — субъект, а всё остальное — объект моего знания. Солнце — объект моего знания. Луна — объект моего знания. Звёзды — объекты моего знания. Также земля, деревья, растения, цветы, ветви, корни, мужчины, женщины, дети — всё это объекты моего знания. Так что все вещи, которые я знаю, являются объектами знания.

То, чего я сейчас не знаю, когда я это узнаю, чем это станет? Объектами знания.

Шрути, Веды, говорят нам, что существует 14 лок, областей опыта. Бхух, Бхувах, Свах, Махах, Джанах, Тапах, Сатья — это семь лок вверх, и Атала, Витала, Сутала, Расатала, Талатала, Махатала и Патала — это семь лок вниз.

Шрути говорит, что есть 14 лок. Я не знаю, и вы точно не знаете, но мы не можем их отрицать. Если я говорю, что есть 14 лок, вы не можете отрицать, что их нет, потому что вы не ходили проверять, есть они там или нет.

Таким образом, я не могу доказать, и вы не можете опровергнуть то, что говорит шрути. Поэтому я даю шрути право на сомнение и принимаю, что есть 14 лок.

Предположим, я посещу эти локи. Тогда каждая лока, которую я посещу, станет чем? Объектом или субъектом? «Объектом».

То, что мы называем адом — нарака, — тоже станет чем? Объектом. Если бы это было субъектом, я был бы наракой, каждый был бы наракой!

Поэтому всё, включая ад, — объект моего знания. Рай также является объектом моего знания.



Бог — тоже объект?

Предположим, мне довелось попасть в рай, который считается обителью Бога или бхагавана. Там уже долгое время ждут вереницы очень преданных людей, и все они выглядят удручёнными.

Но вот им предоставляется возможность увидеть Бога. Все они сидят там. Каким-то образом я тоже попал туда из интереса и сижу где-то в заднем ряду. И бхагаван дарует даршан (явление). Я смотрю на бхагавана. Все преданные молчат.

Тишина такая, что слышно, как муха пролетит, — никто не разговаривает. Там восседает бхагаван, так что я тоже ни с кем не могу заговорить. Естественно, мы все смотрим на Бога. Но долго ли я буду так смотреть? На Бога, конечно, приятно смотреть. Но сколько? Я уже увидел Его. И что дальше? Всё закончилось.

Теперь мне нужно подойти поближе и рассмотреть Его внимательнее. Ещё один взгляд на Бога. Это я могу сделать сразу.

Затем мне хочется зайти и сзади. Потому что когда я стою спереди, я не вижу Его спину. Как она выглядит? Похож ли Он со спины на других? Поэтому я иду в другую сторону, чтобы увидеть Бога со спины. И когда мне удаётся зайти сзади, я замечаю там какого-то человека. Кто это?

Боже мой! Это великий грешник. Я хорошо его знаю и знаю, что он натворил! Каким-то образом ему удалось попасть в рай! При виде этого человека я становлюсь печальным даже в раю! Прямо в присутствии Бога!

Я несчастлив, потому что тот Бог, который там восседает, — объект. Поскольку Он объект, Он может выйти у меня из головы, что уже и случилось, так как другой объект занял мой ум.

Любой объект, выпавший из ума, выпадает и из поля зрения. Не всё, что выпало из поля зрения, выпадает из ума, но то, что выпало из ума, точно выпадает из поля зрения.

Таким образом, бхагаван приходит мне в голову и уходит. Поэтому я определённо лучше Бога, потому что я более могуществен, чем Бог: я могу выкинуть Бога из головы!

Так что хорошо поймите: такого рода Бог не сильно отличается от моего богатого дядюшки, у которого куча фабрик, текстильных комбинатов и который кормит множество людей.

Поэтому, как и мой богатый дядюшка, Бог — это другое могущественное существо, но не всемогущее. Как Он может быть всемогущим, если Он отличен от меня?

У меня есть лишь ограниченная сила, но эта сила определённо моя, а не Божья. У вас тоже есть некоторая сила. Даже у муравья есть маленькая сила. Таким образом, Бог отличен от всего остального.

Итак, Бог — это другая личность. Для меня Он объект. Он просто ещё одно могущественное существо. И поэтому Он становится ограниченным. Мы поговорим о Боге позже.

Что ж, сейчас моя задача — обсудить с вами того Бога, которого мы видим как личность. Одно дело — взывать к Господу в определённой форме.

Мы можем взывать к Господу даже через придорожный камень или любую другую форму. Это зависит от того, как мы смотрим на символ. Но принимать, что Бог отличен от меня, — совсем другое дело.

Если Он отличен от меня, Он объект. Поэтому рай — объект, и всё, что мы видим или переживаем в раю, также объект. Всё это будут только объекты, и, следовательно, есть только один субъект, а именно — «Я».

Звуков много, форм много, цветов много, запахов много, сцен много, осязаемых форм много — всего много. То, что я могу воспринимать, многочисленно, клеток много, атомов много — всего много.

Но я — единственный, кто осознаёт атом, кто осознаёт все эти объекты, единственный осознающий — «Я».

Сколько существует «Я»?
Есть только одно «Я».

Если мы думаем о другом субъекте, чем становится этот субъект? В тот момент, когда мы думаем о другом субъекте, он становится объектом.

Следовательно, я — субъект, а всё остальное — объект.

Теперь вы, объект, можете сказать: «Свамиджи, вы смотрите на меня, а я смотрю на вас, так что есть два субъекта». Но это не так.

Потому что когда вы смотрите на меня, на что вы на самом деле смотрите? На физическое тело. Вы смотрите на моё физическое тело, и точно так же я смотрю на ваше физическое тело.

Именно так начинается исследование!

Мы смотрим только на физическое тело. Мы знаем только физическое тело. Итак, оно действительно является объектом знания.

Я — не это тело

Что касается объектов, отличных от моего физического тела, у меня нет никакой путаницы. Я могу принять один объект за другой, но я не совершаю ошибки, принимая объект за субъект «Я». Такой ошибки я не совершаю вообще. Совершает ли её кто-нибудь?

Мой дорогой ребёнок, моя дорогая жена и мой дорогой дом — самые любимые вещи. Все они очень дороги мне. Но я не говорю: «Я — ребёнок».

Когда рождается ребёнок, я не рождаюсь! Я вижу ребёнка, я не становлюсь ребёнком. Я не совершаю ошибки, принимая ребёнка за себя. Если бы я принимал ребёнка за себя, то, когда я кормлю ребёнка, я должен был бы кормить и себя. Такая путаница не возникает.

Я знаю ребёнка как ребёнка, а не как себя. Путаницы, когда объект принимают за себя, не происходит.

Поэтому весь мир, кроме моего физического тела, — это кшетра (поле), объект, на который я указываю местоимением «это».

Следовательно, «это дерево», «это растение», «это небо», «эта звезда», «это солнце», «эта луна», «этот рай» — всё это можно обозначить словом «это», и ни одно из них не обозначается словом «я».

Только я сам могу быть обозначен словом «я». Объект никогда не обозначается словом «я». Он всегда обозначается только словом «это».


Теперь я задаю вопрос: «Кто ты?»
Вы отвечаете: «Я сын того-то и того-то». Это означает, что «сын» раскрывает природу «я».

Если вы только сын того-то, тогда вы всегда будете сыном и никогда не станете отцом. Но вы ещё и отец. Так кто же вы — сын или отец? Вы не можете называть себя отцом без сына. Вы не отец для своего отца, но вы отец для своих детей.

Следовательно, я — сын по отношению к кому-то и отец по отношению к кому-то другому. Также я — дядя, кузен, сосед и т.д. по отношению к одним; друг, враг и т.д. по отношению к другим.

Но по отношению к самому себе — кто я?

Все предыдущие ответы связаны с физическим телом. Поэтому я могу сказать: «Я — это физическое тело».

Вот и всё, что я могу сказать.

Почему? Потому что в этом физическом теле у меня есть чувство «я».

Во всём остальном, кроме физического тела, у меня есть чувство «это». Есть эта ткань, которая очень близка к моему телу, но у меня нет в ней чувства «я».

Я никогда не говорю: «Я — ткань». Я воспринимаю её как «эту ткань, мою ткань». Я говорю: «это моя одежда». Одежда — не я. Ни у кого нет такой путаницы.

Но когда я прикасаюсь к вашему телу, вы чувствуете не то, что ваше тело тронули, а что тронули вас. Я чувствую, что тронули меня. Просто.

Когда это тело куда-то идёт, идёт не кто-то другой, а я иду. Если тело высокое, то и я высокий; если оно светлое, то и я светлый; тёмное — я тёмный; толстое — я толстый; худое — я худой и так далее.

Если тело здесь, то и я здесь; не бывает так, что тело остаётся здесь, а я ухожу!
Поэтому я не покидаю тело. Где тело, там и я.

Следовательно, когда тело спит, я сплю; когда тело стоит, я стою; когда тело идёт, я иду; когда тело лежит, я лежу. Каково тело, таков и я; что делает тело, то делаю и я. Итак, я — физическое тело.

Поэтому, когда задают вопрос «Кто ты?», ответ должен быть: «Я — физическое тело». Ничто другое — не я. Когда тело здорово, я здоров. Когда тело умирает, я умираю.

Но этот вывод немного поспешен!

Когда я говорю: «Я высокий», разве это не потому, что тело высокое? Знаю ли я высокое тело или нет? Если не знаю, то как я могу сказать: «Я высокий»?

Я знаю, что именно тело высокое. Я знаю высокое тело — точно так же, как знаю небо и звёзды в нём.

Когда я вижу высокое дерево, я не говорю: «Я высокий». Я не принимаю дерево за себя, потому что высокое дерево — это объект знания. И точно так же это высокое тело — объект знания.

Если бы оно не было объектом знания,
я бы ничего о нём не знал, а поскольку я знаю это тело — высокое, толстое, короткое и т.д., — естественно, я — знающий этого тела.

Увидев высокое дерево, я не говорю:
«Я высокий», но, увидев высокое тело, я говорю: «Я высокий».

Как я так говорю?
Я совершаю ошибку, потому что не знаю.
Это называется невежеством.

Если я знаю, что я не знаю, то лучше мне это узнать. Я не могу принять путаницу.

Невежество — не грех, потому что никто не выбирает быть невежественным. Каждый рождается невежественным.
Это то, над чем не нужно работать; не нужно поступать в университет, чтобы обрести невежество!

Невежество — это то, с чем я рождаюсь. Когда я рождаюсь, я невежественен во всём, включая родной язык. Я невежественен в отношении отца, матери, всего. Поэтому я начинаю с невежества и постепенно избавляюсь от него.

Так что это невежество — не что-то необычное.

Необычно то, что я делаю выводы без надлежащего исследования. Я не должен делать выводы без надлежащего исследования.

Моё физическое тело — такой же объект знания, как и любое другое физическое тело.

По сути, я знаю своё тело более интимно, чем вы знаете моё. Вот почему я могу сказать: «У меня болит спина» и взять больничный! Я очень хорошо знаю свою боль. Я знаю, где болит. Я знаю своё физическое тело более интимно, чем вы — своё.

«Я» не может быть объектом моего знания, но тело определённо может.

Следовательно, я отличен от тела. Я могу быть высоким или низким, толстым или худым по отношению к кому-то. Это физическое тело — такой же объект знания, как и любой другой объект.

Вы можете сказать: «Свамиджи, я — органы чувств, с помощью которых я вижу это тело, прикасаюсь к нему».

И поэтому я, должно быть, органы чувств. Этот вывод снова неверен. Я не могу быть глазами, потому что я очень хорошо знаю: «глаза слепые», «глаза острые» и т.д. Поскольку я знаю глаза, я — знающий, я — видящий.

Ни ум, ни интеллект

А теперь я могу заключить, что я — ум (манас), или мысли, исходящие от ума. Все выводы происходят только в уме, и поскольку этот вывод тоже сделан умом, естественно, я должен быть умом.

И опытным путём: когда ум беспокоен, я беспокоен; когда ум спокоен, я спокоен; когда ум гневается, я гневаюсь; когда ум печален, я печален.

Следовательно, ум и я — одно и то же!
Но как я могу сказать: «Я беспокоен», когда ум беспокоен? Как я могу сделать такое заявление? Что ж, я не знаю. Это мой опыт.

Опыт — не окончательное знание. Это не знание как таковое, и поэтому опытным путём я знаю, но с точки зрения знания — не знаю. Что это за опыт?

Вот один случай.
Один человек пришёл ко мне:

«Свамиджи, я беспокоен. Я хочу покоя».

«Ты не беспокоен. Ты — тишина.
Ты — покой», — сказал я ему.

«Свамиджи, я беспокоен», — сказал тот человек.

Хотя я вижу, что парень беспокоен, я говорю: «Ты — сама тишина. С тобой всё в порядке».

«Свамиджи, я беспокоен. Я говорю вам, что я беспокоен».

«Нет, ты — сама тишина», — ответил я.

И человек сказал мне: «Я не только беспокоен, но, кажется, сейчас начинаю терять терпение. Поэтому я снова говорю, что я беспокоен, я сейчас зол. Пожалуйста, не продолжайте в том же духе. Вы Свами. Я не хочу, чтобы вы стали мишенью моего гнева. Пожалуйста, не повторяйте это. Я беспокоен, и вы что-нибудь с этим сделайте».

«Хорошо. Я скажу тебе. Как ты узнаёшь, что ты зол?» — спросил я его.

«Потому что я знаю свой ум».

«Ты знаешь свой ум?»

«Да, я знаю свой ум, он беспокоен».

«Если твой ум беспокоен, то как же ты говоришь, что «ты» беспокоен?»

«Почему? Почему я не должен так говорить?»

«Предположим, ты видишь дерево, и, поскольку дерево беспокойно, говоришь ли ты: "Я беспокоен"?»

«Нет, я не говорю, что я беспокоен, когда дерево беспокойно».

«Тогда как ты можешь говорить, что ты беспокоен?»

«Потому что я знаю беспокойный ум».

«Ты знаешь беспокойный ум, точно так же, как знаешь беспокойное дерево. Тогда ты не являешься беспокойным умом. Как ты приходишь к выводу "я беспокоен"?»

«Что ж, я не знаю».

«Вот это лучше. Это лучшее заявление, чем предыдущее. Ты не можешь утверждать, что ты беспокоен, когда всё это время ты знаешь ум, который беспокоен».


Неизвестный беспокойный ум не может сделать меня беспокойным. Если он неизвестен, я не сказал бы: «Я беспокоен», потому что я ничего не знаю о беспокойстве ума.

Если я знаю ум, который беспокоен,
он — объект знания, и я не могу сделать заявление «я беспокоен».

Я — свидетель беспокойного ума.

Когда я говорю: «Я беспокоен», я совершаю ошибку, принимая объект за субъект.

Когда глаз слеп и я говорю: «Я слепой»,
я принимаю объект (глаз) за субъект (я). Когда тело высокое и я говорю: «Я высокий», я снова принимаю объект за субъект.

Это мы называем ошибкой, заблуждением, субъектно-объектной ошибкой, когда объект принимается за субъект.

Тогда если вы скажете: «Я — память», — это тоже неверно. Потому что я есть тот, кто вспоминает.

Не то чтобы я ушёл вместе с памятью.
Я собрал воспоминания в прошлом, и именно эти воспоминания я могу припомнить. Это означает, что я — тот, кто припоминает.

Прежде чем я припомнил воспоминания, я был здесь, чтобы припомнить их, чтобы объективировать эти воспоминания.

Я могу точно припомнить, что я делал раньше, что я ел. Я могу составить список всех блюд на обеде. Любой может это сделать.

Следовательно, я — тот, кто осознаёт, что произошло, и, естественно, воспоминания не могут быть мной. Поэтому говорить, что я — память, неверно.

Равно как и говорить, что я — доктор медицины, доктор права и т.д., тоже неверно, потому что я осознаю это.

Я осознаю знание права.
Я осознаю знание медицины.
Следовательно, по отношению к знанию медицины я — доктор медицины, а по отношению к знанию права — доктор права.

Но я не рождаюсь доктором и не рождаюсь юристом. Я — тот, кто собрал знание. По сути, я знаю, что именно я знаю.

И вы также не можете сказать: «Свамиджи, теперь я знаю».

«Что?»

«Я — невежество».

Это тоже неверный вывод.
Я не могу быть невежеством, потому что я знающий.

Когда я делаю заявление:
«Я невежественен», это означает, что у меня есть по крайней мере знание того, что я невежественен. И поэтому я не могу сказать, что я — невежество. Я знающий по отношению к тому, чего я не знаю. Я знаю то, чего я не знаю.

Следовательно, я не являюсь ни знающим, ни невежественным; по отношению к знанию — знающий, по отношению к невежеству — невежественный.

Так кто же я?

С одной точки зрения, я знающий, с другой — невежественный.

Следовательно, я — тот, кто не является ни невежественным, ни знающим.

Так кто же это «я», благодаря которому я осознаю всё?

Я осознаю невежество, осознаю знание, осознаю память, осознаю эмоции, осознаю органы чувств, осознаю голод и жажду, осознаю это физическое тело.

Я — субъект, я — осознающий!

Каждый должен сказать:
«Я — осознающий».
Я — осознающий, вы — осознающий,
он — осознающий, она — осознающий.

Даже муравей должен сказать:
«Я — осознающий», если бы я спросил муравья. Муравей осознаёт ум-муравья, тело-муравья и т.д. Комар осознаёт ум-комара, тело-комара. И поэтому каждое существо сказало бы: «Я — осознающий». Каждый детёныш может сказать: «Я — осознающий», если бы я мог заставить детёныша говорить.

Теперь, если все мы — осознающие, то где же должны существовать различия?

Различия должны существовать в памяти. Различия должны существовать в знании.

Само знание не отличается, но вы можете не знать того, что знаю я, я могу не знать того, что знаете вы.

Следовательно, есть разница между действиями, разница между знанием,
разница между областями невежества,
разница между областями знания,
разница в органах чувств,
разница в теле и так далее.

Но в осознающем есть ли разница?
Есть ли разница между мной, осознающим, и им, осознающим, и любым другим осознающим? Нет!

Нет разницы между осознающим-тело и осознающим-мудрец, осознающим-он и осознающим-она.

Следовательно, осознающий не различается. Я — осознающий, вы — осознающий, каждый — осознающий. Если каждый — осознающий, осознающий, осознающий, то сколько существует осознающих?

Это вопрос.
Сколько существует осознающих?

Как дети: каждый ребёнок подобен другому ребёнку. Есть ли разница между двумя детьми? Нет разницы. Нет «разнообразия» среди детей, но есть число.

В санскрите также есть на̄на̄видхам: на̄на̄ — это множество по числу, а видхам — разнообразие по виду.

Если все стулья одинаковы по размеру, цвету, материалу, из которого они сделаны, то можно сказать «много», но не «разнообразные».

Так же и я — осознающий, вы — осознающий, он — осознающий, она — осознающий, каждый жук — осознающий, всё — осознающее.

Нет разнообразия в осознающих.
Можно сказать, что нет разнообразия,
но есть число осознающих.

Существует ли число осознающих?

III. Я, СОЗНАНИЕ

Сознание (awareness)л

Как в санскрите, так и в английском есть приставки и суффиксы.

С помощью суффикса «-ly» мы образуем наречия. Добавляя «-er», мы образуем существительное, обозначающее функцию. К слову «walk» (ходить) добавляем «-er» — получается «walker» (ходящий). «-er» в слове «walker» обозначает лицо, а «walk» — функцию этого лица. Поэтому «walker» означает тот, кто ходит. «Speaker» — тот, кто говорит. Аналогично «thinker» — тот, кто думает; «seer» — тот, кто видит; «hearer» — тот, кто слышит.

Так же и «awarer» (осознающий) обозначает «я», индивидуума, применительно к функции.

Какова функция? Я осознаю что-то. Поэтому меня называют осознающим.

Вы осознаёте объект в моей руке.
Значит, вы — осознающий.

Теперь этот объект убирают. Тогда вы становитесь осознающим Свами.

Я — видящий по отношению к видимому объекту, слышащий по отношению к слышимому звуку.

Так же и я — осознающий по отношению к объектам, которые я осознаю: объектам, которые видятся, слышатся, познаются в общем.

Теперь давайте предположим, что Свами, объект, удалён от осознающего. Что тогда останется? Если объект удалён от осознающего, что останется?

Если объект удалён от субъекта, осознающего, объект исчез, но содержание осознающего останется.

Назовём содержание осознающего сознанием (awareness).

Содержание осознающего — это сознание.

Скажем иначе: в сознании слышны эти слова. Вы — сознание.

Когда слово слышно, сознание есть, иначе вы не можете слышать.

Когда слово больше не произносится и не слышно, есть ли сознание или нет?

Сознание есть.

Сознание есть, когда слова слышны, и сознание есть, когда слова не слышны.

Сознание есть, когда формы видны, и сознание есть, когда формы не видны.

Глаза закрыты — сознание есть.
Так же сознание есть, когда есть мысль, и сознание есть, когда мысль ушла.

В сознании находится мысль. Даже когда мысль уходит, сознание остаётся.

Объект мысли есть — сознание есть.
Объект мысли ушёл — значит, мысль ушла — сознание есть.

Иначе: пространство находится в сознании.

Пространство есть — сознание есть.
Пространства нет — например, во сне,
где нет пространства, — сознание есть.

Я знаю, что во сне не было ни времени, ни пространства, ни памяти. Как я это знаю? Я знаю, что во сне я не знал ничего. Не то чтобы я знал всё.

Во сне я не знал ничего, и это означает, что я был там, осознавая состояние сна.

И поэтому сон есть — сознание есть.
Так, время есть — сознание есть;
времени нет — сознание есть.
Пространство есть — сознание есть;
пространство исчезло — сознание есть.

Есть ли у сознания измерение? Сколько дюймов или насколько велико сознание?

У этого сознания нет формы.
Все формы — объекты сознания.
Само сознание не имеет формы.

Поскольку у него нет своей собственной формы, сознание бесформенно.

У него нет формы, чтобы назвать его таким большим или таким маленьким.

У него нет высоты.
У него нет длины.
У него нет ширины.
У него нет переда.
У него нет зада.
У него нет левого.
У него нет правого.
У него нет верха.
У него нет низа.

Почему?

Потому что нет формы.
Сознание бесформенно.
И следовательно,
оно пространственно безгранично.


Теперь посмотрите на это так.

Пространство есть, сознание есть. Следовательно, звезда есть, сознание есть. И следовательно, безграничное сознание есть, пространство есть.

Пространство есть, безграничное сознание есть.

Теперь, каково расстояние между безграничным сознанием и пространством? Каково расстояние между пространством и звёздами в нём?

Нет расстояния!

Каково расстояние между пространством и луной?

Нет расстояния!

Теперь скажите мне. Луна находится в сознании, потому что я осознаю луну. Каково расстояние между сознанием — вами — и луной в сознании?

Нет расстояния!

Каково расстояние между мной, сознанием, и луной в сознании? Если бы было какое-то расстояние, чем оно должно быть?

Пространством.

Но пространство где?

В сознании.

Между сознанием и пространством не может быть никакого расстояния!

Следовательно, в сознании находится пространство, в пространстве — луна, в пространстве — солнце, в пространстве — звёзды, в пространстве — все планеты.

Вся физическая вселенная находится в пространстве, а пространство находится в сознании!

Следовательно, каково расстояние между сознанием и любым объектом в мире?

Нет расстояния между сознанием и этим физическим миром!

Безграничный Брахман

Теперь, пожалуйста, поймите.

Разве это физическое тело не находится в пространстве? Оно вне пространства или внутри пространства?

Оно в пространстве.
Оно внутри пространства.

Теперь, в сознании находится пространство, в пространстве — это тело, в пространстве — то тело.

Все тела существуют в пространстве, а само пространство находится в сознании.

И поэтому между сознанием и этим телом или любым существующим телом нет расстояния.

Следовательно, где нахожусь я?

У сознания нет местоположения! Сознание не локализовано!

Тело локализовано в пространстве, а само пространство локализовано в сознании.

А где локализовано сознание?
Такой вопрос не возникает.

Сознание нигде не локализовано.

В сознании локализовано пространство, по отношению к которому мы говорим «здесь», «там» и так далее.

И поэтому в сознании находится пространство, в пространстве — тело и всё остальное.

Так где же сознание?

Там, где находится акаша (пространство). Где сияет акаша, там и сознание, то есть сознание не локализовано в пространстве.

В сознании находится пространство.
Поэтому сознание называется всепроникающим.

Вот что мы подразумеваем под термином «всепроникающий».

Мы имеем в виду, что оно не локализовано нигде в пространстве.

Пространство локализовано в сознании.
Я осознаю пространство.
Пространство не осознаёт меня.

Я осознаю время.
Время не осознаёт меня.

Я осознаю концепцию времени, концепцию пространства, но сама концепция не осознаёт меня.

Пожалуйста, поймите это!

Следовательно, я — сознание, в котором существуют все концепции и все объекты концепций.

Так что естественно, я — безграничное сознание.

Итак, сколько существует «я»?

Есть только одно безграничное сознание,
и я — это безграничное сознание.

В английском тоже нет множественного числа у слова «awareness» (сознание).

Сколько существует «сознаний»?
Есть только одно сознание.

Потому что двух безграничных быть не может!

В безграничном сознании находится ум:
этот ум, тот ум, эта память, та память, пространство, время, всё творение — что бы вы ни думали, всё в сознании.

Некоторые вещи кажутся находящимися вне нашего сознания.

Они не вне сознания. Они вне ума.

Некоторые объекты находятся вне пределов досягаемости моего ума, вне моей мысли.

Это хорошо, потому что иначе всё творение было бы в моём уме!

Сознание обще, без сомнения.

В сознании находятся пространство и время.

В пространстве находится объект.
Этот объект находится вне моего ума и поэтому кажется находящимся вне меня.

Он не вне меня, он не вне сознания.

Подобно тому как мы говорим, что все мы внутри ограды.

По отношению к стене ограды мы все внутри, и есть люди снаружи.

Но с точки зрения пространства, кто снаружи и кто внутри?

С точки зрения пространства нет ни снаружи, ни внутри. Все внутри.

Так же и с точки зрения сознания.

Есть только одно безграничное сознание.
Нет второго безграничного сознания.

Поэтому сознание по праву называется Брахманом.

Аям атма Брахма — Атман, Я, есть Брахман.

Брахман означает безграничный.

Слово «Брахман» происходит от корня брх, который имеет значение роста или увеличения.

Итак, Брахман означает «большой».

«Большой» — это прилагательное, которое характеризует существительное. Большая гора, большой слон, большая крыса, большой комар и т.д.

Поэтому когда я использую слово «большой», оно раскрывает измерение.

Измерение слова «большой» определяется тем существительным, которое оно характеризует.

«Большая гора» означает величину горы. Когда я говорю «большой среди крыс», величина становится крысиной величиной, а не горной.

Из этого ясно, что, будучи прилагательным, слово «большой» принимает измерение того существительного, которое оно характеризует.

Теперь предположим, что мы образуем существительное мужского или среднего рода от корня брх.

Это существительное — Брахман.

Брахман означает «большой».
Это существительное.

Существительное обозначает объект,
а не прилагательное.

Насколько же велико существительное Брахман?

У него нет определённого измерения.
Оно безгранично велико.

Следовательно, атман, сознание, безгранично, велико — Брахман.

Безгранично великое означает Брахман.

Вот почему Аям Атма Брахма — Это Я,
это «я» есть Брахман, и атман каждого также есть Брахман.

Ты не можешь стать больше, чем ты есть.

Ты безграничен!

Необусловленное сознание

Значение слова «я», как оно раскрывается Шрути, Упанишадами, —
это простое, необусловленное сознание (awareness).

Если я сведу всё творение к двум факторам, субъекту и объекту, тогда субъект раскрывается словом «я», а на объект можно указать местоимением «это».

В санскрите соответствующие слова — ахам и идам. Ахам — это «я», а идам — «это».

Нет путаницы между ахам и идам,
пока слово идам, местоимение «это», относится к объекту, внешнему по отношению к физическому телу.

Так что этот объект, этот столб, этот свет, эта музыка, этот стул, это дерево, этот мужчина, эта женщина, это солнце, эта луна, эта звезда и т.д. — я никогда не принимаю ни один из них за себя.

Но когда дело доходит до моего физического тела, я принимаю это тело за себя, даже несмотря на то, что оно подлежит объективации.

Это тело — объект моего сознания. Я осознаю своё физическое тело. Говорить «я высокий» или «низкий», «толстый» или «худой» по отношению к телу — это нормально, в этом нет ничего плохого.

Это как если бы, добравшись до места назначения на машине, я сказал другу: «От Бароды до Ахмадабада я доехал за два часа». Никто не может преодолеть это расстояние за два часа.

С моей точки зрения, никакого действия не было. Я расслабленно сидел на заднем сиденье машины. Так что я сам не совершал никакого действия, но тем не менее «я доехал за два часа» — по отношению к машине, в которой ехал.

Точно так же, если я говорю: «Я высокий» или «Я низкий», в этом нет ничего плохого. Но если я принимаю физическое тело за себя без исследования, без знания, то возникает путаница между я и телом, между ахам (я) и идам (это).

Так же и беспокойный ум подлежит объективации.

Ум, который является объектом моего сознания, не может быть тем, кто его осознаёт.

Так же и воспоминания, знание, невежество — все они являются объектами моего сознания. Поэтому слово «я» относится только к субъекту, который и есть сознание.

Это сознание само по себе не имеет формы. Все формы — объекты сознания. Если бы сознание тоже имело форму, как бы я мог его познать?

Предположим, я скажу: «Вчера в своей медитации я увидел сознание, „я“, в форме пламени» — люди так говорят.

Возможно ли это?

Я говорю не о тех огнях, которые вы видите вовне. Люди видят огни внутри. Это начало всех будущих проблем.

Мы говорим о том, кто осознаёт этот свет!

Этот свет — не то, что приходит и уходит. Он сияет, и всё остальное сияет после Него.

Мои глаза и ум ярки, они способны видеть и познавать соответственно.

«Я», сознание, благословляет ум, и поэтому ум сознаёт.

В свете солнца, днём, я вижу различные объекты, и все эти объекты, будучи непрозрачными, сияют после солнца.

У них нет собственного света.
Они сияют для моего восприятия благодаря солнечному свету, отражая солнечный свет.

Я могу сказать так: солнце сияет (бхати), а другие планеты и спутники в этой системе «сияют после» (анубхати) солнца.

Само солнце сияет, потому что мои глаза сияют. Яркое солнце перестаёт быть ярким для слепого — он может чувствовать его жар, но не его яркость.

Так что яркое солнце сияет, потому что мои глаза сияют. А мои глаза сияют, потому что за ними стоит ум.

Вот почему, когда ум отвлечён, глаза не видят, даже если объект находится перед ними, — я не вижу ничего.

Это очень ясно видно на примере слуха. Уши слышат, то есть они освещают звук. Уши слышат эти слова, только когда ум стоит за ушами.

Даже если уши находятся в пределах слышимости, вы можете не слышать этих слов, если ум отвлечён.

В аудитории я время от времени это замечаю. Когда большинство людей смеётся над каким-то моим замечанием, я замечаю кого-то — всегда найдётся один парень, — который толкает соседа и спрашивает: «Что сказал Свами?»

Не потому, что он внезапно оглох. Он слышал мои предыдущие слова. Он снова будет слышать меня позже. А в промежутке произошло затмение.

Почему? Потому что ум не стоял за ушами. Уверен, есть и такие, кто не слышал даже этого предложения!

Таким образом, когда ум сияет за глазами, ушами и т.д., он освещает соответствующие объекты восприятия: формы, цвета, звуки и прочее.

«Тот, чей интеллект „вспыхивает“ вовне через глаза и другие органы чувств, подобно яркому свету большой лампы, помещённой в кувшин со множеством отверстий, и после чьего сияния сияет вся эта вселенная объектов, — тому Божественному Учителю, Шри Дакшинамурти, это поклонение».

Какая прекрасная иллюстрация! Вот кувшин с отверстиями, скажем, пятью. Сам кувшин находится в тёмной комнате, а внутри кувшина помещена яркая лампа.

Из пяти отверстий исходят пять лучей света. Каждый луч освещает некоторые объекты, лежащие на его пути.

Но свет внутри один, а не много. Подобно этому, мои органы чувств, пять по числу, освещают свои объекты.

Глаза освещают формы и цвета,
уши — звуки, нос — запахи, язык — вкусы,
а осязание — различные формы прикосновения.

Каждый из них можно уподобить лучу света, освещающему объекты.

За этими органами чувств находится один свет, называемый умом.

Все они сияют после ума. Сам ум со своим движущимся узором мыслей освещает органы чувств, которые, в свою очередь, освещают свои объекты.

Танцор и лампа

В тексте под названием «Панчадаши» есть глава «Натака Дипа Пракаранам», в которой используется иллюстрация театральной лампы.

Ум сравнивается с танцором, и этот танцор танцует на круглой сцене, где вверху висит одна яркая лампа.

Лампа освещает аудиторию впереди — объекты чувств. Она также освещает танцора — ум.

Ум сравнивается с танцором, потому что он движется. Этот танцор постоянно меняется в зависимости от настроения.

Подобно тому как существует много разных рас (настроений, чувств), существуют модусы ума, называемые вритти.

Когда объект воспринимается, возникает модус в виде реакции на воспринятое. Таким образом, ум танцует.

Танцовщица танцует — эти вритти танцуют, и есть свет, который освещает этот ум, освещающий объекты.

Что это за свет — один-единственный свет, который освещает танцующий ум и который сияет, даже если ум не танцует?

Этот единственный свет освещает всё, что происходит в уме. Танцовщица уходит, возвращается и снова танцует.

Лампа наверху освещает её, как только она появляется. Лампа освещает пустой зрительный зал. Она также освещает полный зал.

И есть хозяин, ради которого устраивается весь танец. Он сидит на самой сцене в углу и наблюдает за публикой (объектами чувств, миром), музыкантами (органами чувств) и танцовщицей (умом).

Объекты чувств и органы чувств подобны ритмам и инструментам, которые задают, какой именно будет вритти.

Всякий раз, когда объект воспринимается определённым органом чувств, возникает соответствующая вритти, подобно тому как музыка задаёт ритм танцовщицы, её па, настроение.

И всё представление — для того, кто сидит там, хозяина. Всё это для его развлечения.

Время от времени он отождествляет себя с танцовщицей. Он становится очень печальным, когда танцовщица выражает печальное настроение. И этого хозяина тоже освещает лампа наверху.

Эта лампа сияет (бхати).
Эта лампа — ахам (я).

Мы можем вернуться к предыдущей иллюстрации с лампой в кувшине.

«Чей интеллект вспыхивает вовне через глаза и другие органы чувств, подобно яркому свету большой лампы, помещённой в кувшин со множеством отверстий, подобно лучам света, которые исходят, чтобы осветить объекты».

За светом, который является умом и органами чувств, есть свет. Ум сияет, органы чувств сияют.

Когда ум не активен, органы чувств свёрнуты, отведены назад, как органы действий черепахи.

Тем не менее, я, сознание, освещаю ум — как во сне, где органы чувств больше не контактируют с внешним миром, но тогда в уме создаётся мир, который «я» освещаю.

Когда и это исчезает, весь театр пуст,
как это бывает в глубоком сне. И всё же свет освещает, чтобы утром вы могли сказать: «Я хорошо выспался. У меня был хороший сон. Я ничего не видел, ничего не слышал, ничего не знал».

Это воспоминание о переживании глубокого сна указывает, что и там «я» сияет.

Перестаёт ли оно когда-нибудь сиять?
Есть ли свет, который освещает даже «я»? Нет. Всё остальное сияет после Него.

Оно само сияет по своей собственной воле. Оно не приходит. Оно не уходит. Мысль приходит, мысль уходит. Но «я» продолжает сиять.

Пространство — я осознаю его.
Время — я осознаю его.
Время исчезло, пространство исчезло — на долю секунды — я становлюсь пламенем радости.

Я всё ещё обнаруживаю, что я сияю.

Таким образом, то, что переживает время, то, что переживает пространство, то, что переживает любой объект, сияет (бхати).

Всё остальное сияет после него (анубхати).

«Там солнце не сияет, ни луна, ни звёзды; там и молнии не сияют — что тогда говорить об этом земном огне? Воистину, всё сияет после Него, кто сияет. Весь этот мир освещён Его светом».
(Катхопанишад 2-2-15)


Этот прекрасный стих встречается в двух местах, в двух разных Упанишадах — Катхопанишад и Мундакопанишад.

Этот стих традиционно поётся в храмах жрецами, когда они зажигают свет перед Господом.

Воистину, всё сияет после Него, кто сияет. Весь этот мир освещён Его светом.

Он самосияющий, и чтобы осветить Его,
я держу этот агни, эту лампу, это пламя: «О Господь, какой же я глупец!»

Свет знания

В Южной Индии много храмов. Иногда мы удивляемся, когда входим в храм. Сам храм — это миниатюрное творение. Там есть открытые коридоры.

Входя в эти коридоры, мы видим скульптуры, изображающие разные аспекты жизни. Там есть музыкальные инструменты, танцевальные позы, люди — мужчины, женщины, мы можем видеть весь мир в скульптуре.

Входя дальше в махамандапам, мы снова видим различных ангелов, богов и т.д. Мы идём дальше, и мандапам становится всё темнее и темнее. И наконец мы останавливаемся перед главным святилищем.

В святилище — божество, идол. Люди поклоняются этому идолу. На самом деле никто не поклоняется идолу. Человек поклоняется Господу.

Мы знаем, что идол сделан только из камня. Несмотря на наше знание, что это всего лишь камень, мы поклоняемся ему, а это означает, что мы поклоняемся не камню, а Господу, стоящему за камнем.

Теперь мы стоим перед идолом. Камень, из которого сделан идол, чёрный. Место тёмное. Человек, который совершает пуджу (поклонение), тоже не особенно светел! Он тоже тёмный, и его одежда чёрная.

Идол получил множество масляных омовений, поэтому он стал очень тёмным. И мы стоим там, только что выйдя из яркого света внешнего мира.

Наши глаза не настроены видеть Господа, который там. Но мы знаем, что Он там. Как мы знаем, что Он там?

Горит масляная лампа. И в этом свете мы видим ослепительные драгоценности, драгоценные камни, украшения, которыми украшен Господь. Мы видим только блики этих украшений, называемых вибхути (проявлениями славы).

Точно так же обстоит дело и в нашей жизни. Я не знаю, где Господь. Я не знаю, кто Господь. Будь то Он или Она — даже это вопрос!

Но я вижу вибхути, проявления славы. Я вижу солнце, вижу луну, вижу порядок в творении. Это всё Его слава. Это блики, видимые в маленьком пламени масляной лампы, в свете моего буддхи, моего интеллекта. И благодаря этому я знаю и становлюсь астикой, верующим, что есть Господь.

Я стою там, в храме, с большим благоговением и надеждой, что увижу Господа. У меня будет даршана (видение Господа).

Там стоит жрец (который находится на месте гуру), держащий свет камфары (который символизирует свет Знания).

Камфара — это особое вещество, которое полностью сгорает и не оставляет после себя никаких следов, так же как в свете знания сжигается всё невежество. И в этом свете я вижу Господа, о котором знал, что Он там.

Из астики, верующего, я теперь становлюсь джняни (знающим).

У меня есть даршана, видение Господа в свете знания, показанном гуру. Когда жрец показывает свет, я вижу Его от ступеней до головы.

Гуру раскрывает мне природу Господа, и в этом свете я вижу, что ничего не упущено. Невежество полностью сожжено.

Все мои представления, все мои ошибки полностью, тотально сгорают в свете знания, джнянагни.

И в этом пламени я вижу своего Господа и говорю: «О бхагаван! Как же я мог упустить Тебя? Однажды познав, как я могу вообще упустить Тебя? Это моя апарадха (вина). О Господь! Пожалуйста, прости меня. Каким же глупцом я был, что упустил Тебя!»

И в этот момент жрец поёт этот хорошо известный стих: на татра сурьё бхати...

«О! Я держу маленький свет, свет камфары, перед Тобой, о Господь, чтобы осветить Того, кто освещает всё; из-за кого всё сияет. Какой свет я могу держать перед Тобой, кроме света Знания? И это Знание таково: Господь, Я, „Я“ сияю, и всё остальное сияет после меня».



Самосияющее Я

Это самосияющее, самоиспускающее свет «Я» независимо. Ему не требуется средство познания, чтобы проявить себя.

Если я спрошу вас: «Сознаёте ли вы себя?», что вам нужно сделать, чтобы ответить? Нужно ли вам что-то увидеть, чтобы сказать: «Я сознаю»?

Должны ли вы закрыть глаза и затем сказать: «Я сознаю»? Или, как обычно, вы сказали бы: «Я посоветуюсь с ней и скажу вам»?

Когда я спрашиваю, сознаёте вы себя или нет, в вашем уме нет сомнения, что вы сознаёте.

Сам вопрос слышен вами, потому что вы сознаёте. Не «я мыслю, следовательно, я существую». Я существую, и поэтому я мыслю.

До того как возникла мысль, я существую. После того как мысль ушла, я остаюсь.

Есть самосияющее существо, которое остаётся, когда мысль приходит и уходит. Я существую как самосияющее существо, и поэтому всё остальное сияет после меня.

Существование всего остального должно быть доказано праманами (действительными средствами познания), которые находятся в моём распоряжении.

Таким образом, существование цвета доказывается глазами, запаха — носом и т.д., и мне решать, как использовать эти праманы или инструменты для восприятия соответствующих объектов.

Но есть одна вещь, которая не нуждается в доказательстве никем, — это то, что я существую, что я сознаю, что я сияю.

Все праманы, средства познания, то есть органы чувств и ум, сияют после Того, Кто Сам не нуждается ни в каком доказательстве Своего существования или сияния.

Это самосияющее существо — ахам, «я», у которого нет формы, и поэтому оно безгранично.

Если оно безгранично, оно не может не называться Брахманом. Оно — Брахман, потому что Брахман означает безграничный.

Поэтому они говорят: аям атма брахма.
Аям атма — это Это Я, для которого не нужно никакого доказательства.

Это апарокша атма — непосредственное Я, или атман, «я», которое не нуждается ни в каком средстве познания, чтобы определить, существует оно или нет.

Самосияющее Я, самоочевидное Я — это безграничный Брахман. Оно переживает время.

Время сияет только после этого Я, сознания. Время приходит и уходит. Концепция времени постоянно меняется.

Мой ум может входить в разные масштабы времени, и поэтому иногда время тянется, а иногда летит.

Вы очень хорошо знаете относительную природу времени. Когда вы стоите и разговариваете с любимым человеком на автобусной остановке, автобусы проходят один за другим, и вам всё равно. Но когда вы ждёте автобус в одиночестве, вы чувствуете, что автобусы никогда не приходят.

Один великий учёный сказал: если вы хотите узнать относительную природу времени, сделайте следующее.

Постойте на горячей плите одну минуту. Всего одну минуту — этого достаточно. На го...рячей плите, помните; на плите, на которой, если вы плеснёте водой, она мгновенно испарится. Постойте на этой горячей плите одну минуту с секундомером в руке.

Вы поймёте, почему он называется секундомером. Он вообще не движется! Потому что внизу горячая плита.

Так что помните: вот что означает относительная природа времени.

Когда тот же самый человек разговаривает с любимым человеком, время как будто обретает крылья. Такова относительная природа времени.

Ум входит в разные временны́е масштабы, и у него есть своё время — хронологическое или субъективное.

Хронологическое время — это то,
которое связано с движением и т.д., а субъективное время создаётся субъективно нашим собственным умом.

Каким бы ни было время, после чего оно сияет? После «Я», сознания, безграничного.

Ничто не может находиться вне безграничного, и поэтому само сознание, «Я», не связано временем. Оно не смертно.

У него нет ни начала, ни конца. До начала всего должен быть осознающий. Чтобы сказать, что событие началось, должен быть осознающий, наблюдатель, который существовал ещё до того, как событие началось.

То, что событие началось и закончилось, означает, что его предшествующее несуществование должно быть известно наблюдателю, равно как и последующее несуществование.

Наблюдатель всегда существует до начала события и после того, как событие закончилось.

Следовательно, если само сознание считается имеющим начало и конец, тогда должно быть другое сознание, чтобы наблюдать начало и конец этого сознания.

Мы говорим о том предельном сознании, которое не подчинено времени, не подчинено началу или концу.

То, что не имеет начала (не подчинено началу) и не имеет конца (не подчинено концу), то есть существует всё время, в Веданте называется сат (бытие); а сознание называется чит (сознание).

Таким образом, сознание, чит, не имеет ни начала, ни конца, и поэтому оно также есть сат.

Чит есть сат, и сат есть чит.

IV. ИСТИНА

Можно ли определить Истину?

Однажды, когда я читал лекцию в одном университете на западном побережье США, я сказал, что Веданта — это учение, которое является средством познания, раскрывающим природу тебя самого, мира и Господа.

После лекции ко мне подошёл профессор физики и спросил:

«Свами, вы сказали, что ваше учение, Веданта, раскрывает Истину?»

«Да, оно раскрывает Истину», — ответил я.

«Учение даётся в форме слов, не так ли?»

«Да».

«Вы хотите сказать, что слова раскрывают Истину?»

«Да, слова раскрывают Истину».

«Вы хотите сказать, что собираетесь определить Истину?»

«Я хочу определить Истину».

«Но тогда, Свами, разве любое определение чего бы то ни было не даётся с определённой точки зрения и не подлежит отрицанию (с другой точки зрения)?»

Это правда. Я тоже это знаю. Не только я знаю, наши предки тоже знали это, и поэтому я сказал: «Да, это правда».

Любое определение представляет только одну точку зрения. Вы можете определить эту ткань по-разному. Вы можете определить этот материал как ткань, как шарф, как нити, как хлопковые волокна.

Это также можно свести к более фундаментальным веществам. Вы можете продолжать определять.

Все определения уместны со своих точек зрения, и поэтому ни одно конкретное определение не является окончательным, потому что оно всегда даётся с какой-то точки зрения.

Поэтому каждое определение подлежит отрицанию с какой-либо другой точки зрения.

Вы можете продолжать сводить одну вещь к другой, к более и более базовой. Тогда определение также продолжает меняться.

И поэтому никакое определение Истины невозможно. Как только вы определяете Истину, она подлежит отрицанию с другой точки зрения.

Таким образом, Истина недоступна для определения.


«Любое определение подлежит отрицанию. Следовательно, если вы говорите, что определяете Истину, оно также подлежит отрицанию», — сказал он.

«Это правда».

«Тогда как вы собираетесь раскрыть Истину? Как вы собираетесь определить Истину?»

«Что ж, я собираюсь определить Истину прямо сейчас».

Он был удивлён, услышав моё заявление, и сказал: «Хорошо. Давайте».

Тогда я сказал ему:

«То, что не подлежит отрицанию, и есть Истина».

Он был потрясён! Он сказал:

«Как же мне это не пришло в голову!»

«Мне тоже не пришло. Кто-то должен был сказать мне. Мой гуру научил меня», — сказал я ему.

«То, что не подлежит отрицанию во всех трёх периодах времени, есть Истина. В этом нет ничего нового.

То, что не подлежит отрицанию в трёх периодах времени, называется сатья.

Потому что всё остальное подлежит отрицанию и не заслуживает называться сатья. То, что не подлежит отрицанию во всех трёх периодах времени, есть сатья».

Он сказал: «Хорошо, Свами, завтра я снова поговорю с вами. Я обдумаю это дальше». И ушёл.

Он вернулся на следующий день, за час до лекции. Он пришёл туда, где я был, и сказал мне:

«Свами, я пытался поколебать ваше утверждение, но это невозможно. И поэтому, Свами, скажите мне одну вещь. Существует ли такая вещь, как Истина?» — спросил он меня.

Он был учёным, поэтому не мог оставаться с сомнением. Учёный с сомнением в голове — значит, он конченый человек.

Это что-то вроде жука в ухе, активного жука! Поэтому он не спал всю ночь. Он пытался поколебать это определение, но не смог. Поэтому он пришёл и спросил меня:

«Пожалуйста, скажите мне, Свами, существует ли такая вещь, как Истина?»

«Да, существует, и я скажу тебе, что это такое. Пожалуйста, посети сегодняшнюю лекцию».

«Свами, я посещу не только сегодняшнюю лекцию, но и все ваши лекции. Но это вы должны сказать мне прямо сейчас. Я не могу ждать ещё один час».

«Есть только одна вещь, — сказал я ему, — мой дорогой сэр, которую вы не можете отрицать».

«Пожалуйста, скажите мне, сэр, что это?»

«Это вы».

«Я?!»

«Да, попробуйте отрицать себя».

«Почему бы и нет? Я отрицаю себя».

«Попробуйте. Ещё одна попытка. Вчера вы пытались поколебать определение. Теперь попробуйте отрицать себя. Вы можете отрицать время, вы можете отрицать пространство. Но когда вы пытаетесь отрицать себя, в попытке отрицать себя вы в конечном итоге будете сидеть там как влитой. Вы не можете отрицать себя. Как вы будете отрицать себя?»

Сат, Чит и Ананда

Я не могу отрицать сам субъект.
Объект подлежит отрицанию.
Субъект не подлежит отрицанию, потому что кто будет отрицать субъект?

Субъект не может отрицать себя. Во имя отрицания субъект будет сидеть там прочно, и поэтому его нельзя отрицать.

Таким образом, субъект — это то,
что не связано временем, не связано пространством.

Это то, в чём находится пространство,
в чём находится время. И всё творение действительно находится в пространственно-временны́х рамках, и поэтому всё творение находится в «Я», которое называется Брахманом, основой творения, и естественно поэтому оно есть сат (бытие).

Вещи приходят и уходят, но это одно присутствует во все времена. И это именно то «есть», которое находится во всём, что существует во всех формах существования.

Когда мы говорим «небо есть», «облако есть», «пространство есть», «время есть», «земля есть», «солнце есть», «луна есть», «звезда есть», «рай есть», «ад есть», «ты есть», «она есть», «он есть», «оно есть», «я есть» — всё есть. «Я» также только «есть», и поэтому «я есть», «ты есть», «он есть», «она есть», «оно есть» — это общее.

«Есть» — это общая плоскость. Когда мы говорим, что что-то существует, в этом также участвует знание. Существует осознание существования этой вещи.

Существование чего бы то ни было — неба, облаков, времени, пространства и т.д. — может быть установлено только тогда, когда я осознаю их.

Осознание (чит) и бытие (сат) — это общая плоскость, в которой находится всё творение.

Сат и чит одновременно безграничны и бесформенны, и поэтому они есть полнота сама по себе.

Вот почему всякий раз, когда человек счастлив, он находится в согласии с самим собой. Всякий раз, когда я согласен с собой, я счастлив. Несмотря на ограничения тела, ума и т.д., я счастлив. Когда я счастлив, я полон. Когда я полон, я счастлив.

Если бы это счастье зависело от отрицания всех ограничений или если бы оно зависело от заполнения всех ограничений — физических, перцептуальных, интеллектуальных — я никогда не смог бы стать полным.

Потому как я собираюсь заполнить свои физические ограничения? Если я здесь, то меня нет там. Я могу немного расшириться, но я не могу покрыть всё пространство!

Я могу набраться немного больше сил,
но я не могу поднять гору.

Моё интеллектуальное знание также ограничено. Чем больше я знаю, тем больше я обнаруживаю, чего я ещё не знаю; только тот, кто много знает, знает, чего он не знает.

Тот, кто не знает ничего, думает, что он много знает. Таким образом, узнавая больше, я прихожу к пониманию, что мне ещё предстоит охватить лучшие области наблюдения; мне ещё предстоит подняться на лучшую высоту наблюдения; я узнаю много областей, которые я всё ещё не знаю.

Открываются многие новые области невежества! Таким образом, бесконечное исследование продолжается и продолжается. Поэтому интеллектуально я также ограничен, и если мне придётся ждать момента полноты, пока все эти ограничения не будут заполнены, Боже мой, я никогда не смогу обрести эту полноту.

Но эта полнота не отказана никому, какой бы трагической — по его собственному мнению — ни была его жизнь.

Никому не отказано в этих моментах полноты. Потому что каждый время от времени обнаруживает момент радости, и в это время он полон, совершенно полон.

Откуда я беру эти моменты полноты, несмотря на ограничения, которые я ещё не заполнил? Я обнаруживаю для себя полноту, которая называется радостью, ананда. Откуда я её беру?

Где находится счастье?

Что ж, оно определённо не извне. Потому что ни один объект в мире нельзя назвать счастьем.

Есть солнце, есть луна — всё определяемо с какой-то точки зрения, но ни одно из них не называется счастьем.

Существует ли объект под названием «счастье»? Если бы существовал, мы бы все пошли и взяли его кусочек. Нет такого объекта, и ни один объект нельзя также считать источником счастья, потому что один и тот же объект для кого-то другого является источником несчастья.

Тот самый объект, который я принимаю за источник счастья для себя, часто становится для меня также и источником несчастья.

Я знаю одного человека, который ждал, чтобы жениться на определённой девушке. Она уже была замужем. Её муж пытался от неё избавиться, а этот человек стремился завладеть ею!

И сделав это, теперь оба счастливы! Один вздыхает с облегчением, а другой чувствует восторг, потому что получил желаемое. Оба считают, что Бог велик.

Что это означает? Это означает, что бедная девушка не имеет никакого отношения ни к радости одного, ни к печали другого. Один человек смотрит на неё как на источник радости, другой — как на источник печали.

И поэтому сама личность (или он сам) или любой другой объект не могут считаться ни источником радости, ни источником печали. Человек или вещь — это просто объект. Так что нет такого объекта, как счастье.

Счастье — это также не атрибут объекта, который мы можем воспринимать нашими органами чувств. Как «зелёный лист», как «большой горшок» — нет такой вещи, как «счастливый лист» или «счастливый горшок» и т.д.

Существует ли оно как атрибут объекта? Если бы это было так, этот объект должен был бы давать мне счастье всегда и везде. Но это не так!

Следовательно, счастье — это не объект снаружи, в мире.

Счастья также нет в каком-то определённом месте. Есть ли счастье на пляже? Мы не можем так сказать. Потому что пляж — это не что иное, как песок и окурки. Там нет ничего больше!

Вы можете сказать: «Пляж делает меня счастливым». Но пляж может сделать вас и несчастным. Потому что на этом самом пляже мы видим человека, который рыдает. Он потерял жену. Он часто ходил на этот пляж с женой, и поэтому всякий раз, когда он думает о пляже, он думает о трагедии и впадает в уныние.

Так что не только этот конкретный пляж является для него проблемой, он не может пойти ни на какой пляж. Любой песок, даже Сабармати, для него проблема.

И поэтому мы не можем сказать, что какое-либо данное место является источником счастья. Это не место.

Если бы это было место, где находится счастье, все мы могли бы устремиться туда. Так что это не место является источником счастья.

Равно как и нельзя сказать, что определённое время является источником счастья.

Никто не может сказать: «Свамиджи, каждый день в пять часов я смеюсь. Я счастлив в это время, а потом снова печален». Такого не бывает, и поэтому время не может быть источником счастья. Как и место, время также может быть источником печали.

Ни время, ни место, ни объект не являются источником счастья, а весь внешний мир состоит из времени, места и объектов.

Откуда же вы берёте счастье?
Кто-то говорит: «Изнутри».
Что вы имеете в виду под «изнутри»?

В ваших кишках? В вашей почке? Почка не источник счастья: это источник образования камней! (У меня есть свои собственные определения).

Счастье в вашем сердце? Сердце подвержено приступам. Лёгкие подвержены застою. Что именно вы имеете в виду под источником счастья? «Изнутри» — что это значит?

«Свами, не принимайте это буквально. Когда я говорю “изнутри”, я имею в виду ум».

«О, вот как! Так ум — это источник счастья! А что тогда является источником печали?»

«Свами, это тоже только мой ум».

«Тогда как он может быть и тем, и другим? Может ли он быть источником и печали, и радости? Как он может быть и тем, и другим? Если вы говорите “ум”, то когда есть печаль, есть ум; когда есть ревность, есть ум; когда есть ненависть, есть ум; когда есть разочарование, есть ум; когда есть беспокойство, есть ум; и когда есть радость, конечно, тоже есть ум. Так откуда же вы берёте радость?»

«Свами, под “умом” я имею в виду определённое состояние ума».

Смотрите, вот гирлянда в моей руке. Прежде чем я взял эту гирлянду, что было в моей руке? Ничего. Тогда вы не видели гирлянду. Теперь, когда вы видите гирлянду, что у вас в уме? Слон или гирлянда? Гирлянда.

Для любого восприятия существует соответствующий модус мысли, который на санскрите называется вритти.

Вритти соответствует воспринимаемому объекту. Поэтому когда видна гирлянда, какая форма мысли должна быть? Мысль-гирлянда.

А когда видна просто моя рука, какая мысль? Мысль-рука. Когда виден этот стеклянный футляр, какая мысль? Мысль-стеклянный футляр.

Поэтому форма нашей мысли всегда соответствует воспринимаемому объекту.

Соответственно гирлянде снаружи в моём уме есть мысль-гирлянда. И я вижу мысль-гирлянду и говорю: «Это гирлянда».

В это время говорим ли мы: «Я — гирлянда»? Нет, потому что если я гирлянда, то я гожусь для того, чтобы меня надевали люди! Итак, я вижу гирлянду и говорю: «Это гирлянда». Но я не гирлянда.

Счастье — моя собственная природа

Теперь, когда вы счастливы, что находится в уме? Счастье. Не так ли? И говорим ли мы: «Это счастье»? В случае гирлянды мы говорим: «Это гирлянда».

Но когда в уме есть мысль о счастье, говорим ли мы: «Есть счастье»? Или мы говорим: «Я счастлив»?

Да, мы говорим: «Я счастлив».
Это совершенно другое дело.

Поскольку я не говорю: «Это счастье», является ли счастье объектом, «этим», или же оно — субъект «я»?

Оно действительно является субъектом «я». Такова истина. Вот почему мы не говорим: «Это счастье».

Если бы счастье было объектом, знаете, что бы это значило? Наблюдатель счастья должен был бы быть отличным от счастья! Оно всегда было бы вдали от меня.

Раньше оно было «там», а теперь «здесь». Но я всё равно не счастье; я всегда оставался бы несчастным. Но это не так.

Поэтому счастье не может быть объектом, не может быть вдали от меня. Счастье — это моя собственная природа.

Счастье означает полноту. Эта полнота проявляется опытным путём, когда ум перестаёт проецировать, когда ум свёрнут.

Вот почему иногда небо делает меня счастливым, потому что в это время ум не проецирует. Я принимаю небо таким, какое оно есть.

Ум не проецирует, когда он прост, когда он не желает, не предполагает, не желает изменения данности снаружи или чего-либо внутри.

Таким образом, простой, пребывающий ум обретает радость.

Обычно это происходит, когда мы переживаем что-то желанное. Ум принимает это состояние, и мы обретаем счастье, потому что это наша природа. Наша природа — полнота, ананда.

Кто-то может сказать: «Свамиджи, я не могу принять этот аргумент, потому что всякий раз, когда я несчастлив, я тоже говорю: "Я несчастлив".

Ум несчастлив, значит, я несчастлив.
Так что же истинно: "я счастлив" или "я несчастлив"?»

Это можно выяснить очень легко. Послушайте этот диалог.

Однажды один человек пришёл к окулисту и пожаловался ему:

«Доктор, пожалуйста, помогите мне. У меня проблема — мои глаза видят».

«Что? Что видят ваши глаза? Они видят два предмета там, где один? Или один как два?» — спрашивает доктор.

«Нет, доктор, мои глаза видят один как один, два как два».

«Тогда в чём проблема? Вы не видите то, что находится рядом? Или вы не можете читать вдаль?»

«Нет. Я могу прочитать все эти буквы там, а также вижу то, что рядом. Я могу читать книгу».

«Может быть, вы не видите цвета?»

«Нет. Я знаю, что на вас синяя рубашка.
Я вижу цвета нормально».

«Тогда, возможно, ваша проблема в том, что вечером вы не видите!»

«Нет, нет. Я также вижу вечером.
По сути, у меня глаза как у совы».

«Тогда в чём проблема?»

«Я сказал вам вначале: мои глаза видят».

Тогда доктор сказал:

«О! Я понял, вы пришли не к тому врачу.
В соседнем квартале есть психиатр. Пожалуйста, попробуйте у него».


Сомневаюсь, что такой разговор когда-либо мог состояться.

Итак, то, что естественно, не является поводом для жалобы. То, что мои глаза видят, уши слышат, не является поводом для жалобы.

Никто не жалуется врачу на то, что он регулярно испытывает голод, потому что это естественно. Если то, что попало внутрь тела, всё ещё остаётся там, вызывая много газов и т.д., тогда есть повод для жалобы.

То, что мой ум думает, не является поводом для жалобы, так как это естественно.

В наши дни люди жалуются и на это. Слава Богу, ум думает. Он предназначен для мышления. Пусть он думает. И поэтому то, что естественно, не является поводом для жалобы; но я жалуюсь на печаль. Я не хочу оставаться печальным.

Даже моя система не принимает чужеродных жуков. Если они попадают в организм, система их выбрасывает. Всё чужеродное выбрасывается. Такова система.

Точно так же, когда у меня есть печаль, разве я приветствую её? Нет. Я хочу избавиться от печали как можно скорее.

И если я счастлив, я не спешу избавляться от счастья. Я не устаю быть счастливым.

Я устаю быть печальным.
Я избегаю печали и разочарования.

Даже в нашем обычном общении мы не поздравляем человека, который печален. И мы не выражаем сочувствие и утешение человеку, который счастлив.

Мы не говорим: «Этого не должно было случиться с вами, сэр. Почему вообще, из всех людей, вы должны быть счастливы? Вы такой благотворитель. Вы благодетель стольких людей. Почему тогда это счастье должно посетить вас, из всех людей? Мне очень жаль».

Это было бы нелепо. Итак, всё ясно. Обычного здравого смысла достаточно, чтобы знать, что я не жалуюсь на то, что я счастлив.